Главная страница
qrcode

100 лучших книг всех времен Иван Гончаров Обломов часть первая


Название100 лучших книг всех времен Иван Гончаров Обломов часть первая
Дата11.11.2019
Размер2.33 Mb.
Формат файлаpdf
Имя файлаGoncharov_Oblomov.pdf
оригинальный pdf просмотр
ТипДокументы
#65021
страница8 из 27
Каталог
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   27
X Только что храпенье Ильи Ильича достигло слуха Захара, как он прыгнул осторожно, без шума, с лежанки, вышел на цыпочках в сени, запер барина на замок и отправился к воротам.
– А, Захар Трофимыч: добро пожаловать Давно вас невидно заговорили на разные голоса кучер, лакеи, бабы и мальчишки у ворот.
– Что ваш-то? Со двора, что ли, ушел – спросил дворник.
– Дрыхнет, – мрачно сказал Захар.
– Что так – спросил кучер. – Рано бы, кажись, об эту пору нездоров, видно
– Э, какое нездоров Нарезался – сказал Захар таким голосом, как будто и сам убежден был в этом. – Поверители Один выпил полторы бутылки мадеры, два штофа квасу, да вон теперь и завалился.
– Экс завистью сказал кучер.
– Что ж это он нынче так подгулял – спросила одна из женщин.
– Нет, Татьяна Ивановна, – отвечал Захар, бросив на нее свой односторонний взгляд, – не то что нынче совсем никуда негоден стали говорить-то тошно
– Видно, как моя – со вздохом заметила она.
– А что, Татьяна Ивановна, поедет она сегодня куда-нибудь? – спросил кучер. – Мне бы вон тут недалечко сходить
– Куда ее унесет – отвечала Татьяна. – Сидит с своим ненаглядным, да не налюбуются друг на друга.
– Он к вам частенько, – сказал дворник, – надоел по ночам, проклятый уж все выйдут, и все придут он всегда последний, да еще ругается, зачем парадное крыльцо заперто Стану я для него тут караулить крыльцо-то!
– Какой дурак, братцы, – сказала Татьяна, – так этакого поискать Чего, чего не надарит ей Она разрядится, точно пава, и ходит так важно а кабы кто посмотрел, какие юбки да какие чулки носит, так срам посмотреть Шеи по две недели не моет, а лицо мажет Иной раз согрешишь, право, подумаешь Ах ты, убогая надела бы ты платок наголову да ушла бы в монастырь, на богомолье Все, кроме Захара, засмеялись.
– Айда Татьяна Ивановна, мимо не попадет – говорили одобрительно голоса.
– Да право – продолжала Татьяна. – Как это господа пускают с собой этакую.
– Куда это вы собрались – спросил ее кто-то. – Что это за узел у вас
– Платье несу к портнихе послала щеголиха-то моя вишь, широко А как станем с Дуняшей тушу-то стягивать, так руками после дня три делать ничего нельзя все обломаешь Ну, мне пора. Прощайте, пока.
– Прощайте, прощайте – сказали некоторые.
– Прощайте, Татьяна Ивановна, – сказал кучер. – Приходите-ка вечерком.
– Да не знаю как может, приду, а то так уж прощайте
– Ну, прощайте, – сказали все.
– Прощайте счастливо вам – отвечала она уходя.
– Прощайте, Татьяна Ивановна – крикнул еще вслед кучер.
– Прощайте – звонко откликнулась она издали.
Иван Гончаров Обломов
100 лучших книг всех времен Когда она ушла, Захар как будто ожидал своей очереди говорить. Он сел на чугунный столбику вороти начал болтать ногами, угрюмо и рассеянно поглядывая на проходящих и проезжающих.
– Ну, как ваш-то сегодня, Захар Трофимыч? – спросил дворник.
– Да как всегда бесится с жиру, – сказал Захара все за тебя, по твоей милости перенеся горя-то немало все насчет квартиры-то! Бесится больно не хочется съезжать
– Что я-то виноват – сказал дворник. – По мне, живи себе хоть век нешто я тут хозяин Мне велят Кабы я был хозяина то я не хозяин
– Что ж он, ругается, что ли – спросил чей-то кучер.
– Уж так ругается, что как только бог дает силу переносить
– Ну что ж Это добрый барин, коли все ругается – сказал один лакей, медленно, с скрипом открывая круглую табакерку, и руки всей компании, кроме Захаровых, потянулись за табаком. Началось всеобщее нюханье, чиханье и плеванье.
– Коли ругается, так лучше, – продолжал тот, – чем пуще ругается, тем лучше по крайности, не прибьет, коли ругается. А вот как я жилу одного ты еще не знаешь – за что, а уж он, смотришь, за волосы держит тебя. Захар презрительно ожидал, пока этот кончил свою тираду, и, обратившись к кучеру, продолжал
– Так вот опозорить тебе человека низа что ни про что, – говорил он, – это ему нипочем
– Неугодлив, видно – спросил дворник.
– И – прохрипел Захар значительно, зажмурив глаза. – Так неугодлив, что беда И тоне таки это не таки ходить не умеешь, и подать-то не смыслишь, и ломаешь-то все, и не чистишь, и крадешь, и съедаешь Тьфу, чтоб тебе. Сегодня напустился – срам слушать Аза что Кусочек сыру еще от той недели остался – собаке стыдно бросить – так нет, человек и не думай съесть Спросил – нет, моли пошел Тебя, говорит, повесить надо, тебя, говорит, сварить в горячей смоле надо да щипцами калеными рвать кол осиновый, говорит, в тебя вколотить надо Асам таки лезет, таки лезет Как выдумаете, братцы Намедни обварил я ему – кто его знает как – ногу кипятком, так ведь как заорал Не отскочи я, так он бы толкнул меня в грудь кулаком таки норовит Чисто толкнул бы Кучер покачал головой, а дворник сказал Вишь ты, бойкий барин не дает повадки
– Ну, коли еще ругает, так это славный барин – флегматически говорил все тот же лакей. – Другой хуже, как не ругается глядит, глядит, да вдруг тебя за волосы поймает, а ты еще не смекнул, за что
– Да даром, – сказал Захар, не обратив опять никакого внимания на слова перебившего его лакея, – нога еще и доселева не зажила все мажет мазью пусть-ка его
– Характерный барин – сказал дворник.
– И не дай бог – продолжал Захар, – убьет когда-нибудь человека ей-богу, до смерти убьет И ведь за всяку безделицу норовит выругать лысым уже не хочется договаривать. А вот сегодня так новое выдумал ядовитый, говорит Поворачивается же язык-то!..
– Ну, это что – говорил все тот же лакей. – Коли ругается, так это слава богу, дай бог такому здоровья А как все молчит ты идешь мимо, а он глядит, глядит, да и вцепится, вон как тот, у которого я жил. А ругается, так ничего
– И поделом тебе, – заметил ему Захар с злостью за непрошеные возражения, – я бы еще не так тебя.
– Как же он ругает лысым, Захар Трофимыч, – спросил казачок лет пятнадцати, – чортом, что ли Захар медленно поворотил к нему голову и остановил на нем мутный взгляд.
– Смотри ты у меня – сказал он потом едко. – Молод, брат, востер очень Яне посмотрю, что ты генеральский яте за вихор Пошел-ка к своему месту Казачок отошел шага на два, остановился и глядел с улыбкой на Захара.
Иван Гончаров Обломов
100 лучших книг всех времен www.100bestbooks.ru
– Что скалишь зубы-то? – с яростью захрипел Захар. – Погоди, попадешься, яте уши-то направлю, как раз будешь у меня скалить зубы В это время из подъезда выбежал огромный лакей в ливрейном фраке нараспашку, с аксельбантами ив штиблетах. Он подошел к казачку, дал ему сначала оплеуху, потом назвал дураком.
– Что вы, Матвей Моисеич, за что это – сказал озадаченный и сконфуженный казачок, придерживаясь за щеку и судорожно мигая.
– А Ты еще разговаривать – отвечал лакей. – Я за тобой по всему дому бегаю, а ты здесь Он взял его одной рукой за волосы, нагнул ему голову и три раза методически, ровно и медленно, ударил его по шее кулаком.
– Барин пять раззвонил прибавил он в виде нравоучения, – а меня ругают за тебя, щенка этакого Пошел Ион повелительно указывал ему рукой на лестницу. Мальчик постоял с минуту в каком-то недоумении, мигнул раза два, взглянул на лакея и, видя, что от него больше ждать нечего, кроме повторения того же самого, встряхнул волосами и пошел на лестницу как встрепанный. Какое торжество для Захара
– Хорошенько его, хорошенько, Матвей Мосеич! Еще, еще – приговаривал он, злобно радуясь. – Эх, мало Айда Матвей Мосеич! Спасибо А то востер больно Вот тебе лысый чорт»! Будешь вперед зубоскалить Дворня хохотала, дружно сочувствуя и лакею, прибившему казачка, и Захару, злобно радовавшемуся этому. Только казачку никто не сочувствовал.
– Вот-вот этак жени дать ни взять, бывало мой прежний барин, – начал опять тот же лакей, что все перебивал Захара. – Ты бывало думаешь, как бы повеселиться, а он вдруг, словно угадает, что ты думал, идет мимо, да и ухватит вот этак, вот как Матвей Мосеич Андрюшку. А это что, коли только ругается Велика важность лысым чортом» выругает
– Тебя бы, может, ухватили его барин, – отвечал ему кучер, указывая на Захара, – вишь, у те войлок какой на голове Аза что он ухватит Захара-то Трофимыча? Голова-то словно тыква Разве вот за эти две бороды-то, что на скулах-то, поймает ну, там есть что. Все захохотали, а Захар был как ударом поражен этой выходкой кучера, с которым одним они вел до тех пор дружескую беседу.
– А вот как я скажу барину-то, – начал он с яростью хрипеть на кучера, – так он найдет эа что и тебя ухватить он тебе бороду-то выгладит вишь, она у тебя в сосульках вся
– Горазд же твой барин, коли будет чужим кучерам бороды гладить Нет, вы заведите-ка своих, дав те поры и гладьте, а то больно тороват
– Не тебя ли взять в кучера, мазурика этакого – захрипел Захар. – Такты не стоишь, чтоб тебя самого запрячь моему барину-то!
– Ну, уж барин – заметил язвительно кучер. – Где ты этакого выкопал Он сами дворники цирюльники лакей, и защитник системы ругательства – все захохотали.
– Смейтесь, смейтесь, а я вот скажу барину-то! – хрипел Захар.
– А тебе, – сказал он, обращаясь к дворнику, – надо бы унять этих разбойников, а не смеяться. Ты зачем приставлен здесь – Порядок всякий исправлять. А ты что Я вот скажу барину-то; постой, будет тебе
– Ну, полно, полно, Захар Трофимыч! – говорил дворник, стараясь успокоить его, – что он тебе сделал
– Как он смеет так говорить про моего барина – возразил горячо Захар, указывая на кучера. – Да знает ли он, кто мой барин-то? – с благоговением спросил он. – Да тебе, – говорил он, обращаясь к кучеру, – и во сне не увидать такого барина добрый, умница, красавец А твой-то точно некормленая кляча Срам посмотреть, как выезжаете со двора на
Иван Гончаров Обломов
100 лучших книг всех времен www.100bestbooks.ru бурой кобыле точно нищие Едите-то редьку с квасом. Вон на тебе армячишка: дыр-то не сосчитаешь. Надо заметить, что армяк на кучере был вовсе без дыр.
– Да уж такого не сыщешь, – перебил кучер и выдернул проворно совсем наружу торчавший из подмышки Захара клочок рубашки.
– Полно, полно вам – твердил дворник, протягивая между них руки.
– А Ты платье мое драть – закричал Захар, вытаскивая еще больше рубашки наружу. – Постой, я покажу барину Вот, братцы, посмотрите, что он сделал платье мне разорвал.
– Да, я – говорил кучер, несколько струсив. – Видно, барин оттрепал…
– Оттреплет этакий барин – говорил Захар. – Такая добрая душа да это золото – а не барин, дай богему здоровья Я у него как в царствии небесном ни нужды никакой не знаю, отроду дураком не назвал живу в добре, в покое, ем сего стола, уйду, куда хочу, – вот что. А в деревне у меня особый дом, особый огород, отсыпной хлеб мужики все в пояс мне Я и управляющий и можедом! А вы-то с своим У него от злости недоставало голоса, чтоб окончательно уничтожить своего противника. Он остановился на минуту, чтоб собраться с силами и придумать ядовитое витое слово, ноне придумал от избытка скопившейся желчи.
– Да, вот постой, как еще ты за платье-то разделаешься дадут тебе рвать. – проговорил он наконец.
Задевши его барина, задели за живое и Захара. Расшевелили и честолюбие и самолюбие преданность проснулась и высказалась со всей силой. Он готов был облить ядом желчи не только противника своего, но и его барина, и родню барина, который даже не знал, есть ли она, и знакомых. Тут он с удивительною точностью повторил все клеветы и злословия о господах, почерпнутые им из прежних бесед с кучером.
– А вы-то с барином голь проклятая, жиды, хуже немца – говорил он. – Дедушка-то, я знаю, кто у вас был приказчик с толкучего. Вчера гости-то вышли от вас вечером, так я подумал, не мошенники ли какие забрались в дом жалость смотреть Мать тоже на толкучем торговала крадеными да изношенными платьями.
– Полно, полно вам. – унимал дворник.
– Да – говорил Захар. – У меня-то, слава богу, барин столбовой приятели-то генералы, графы да князья. Еще не всякого графа посадит с собой иной придет, да и настоится в прихожей Ходят вс° сочинители
– Какие это такие, братец ты мой, сочинители – спросил дворник, желая прекратить раздор. – Чиновники, что ли, такие
– Нет, это такие господа, которые сами выдумывают, что им понадобится, – объяснил Захар.
– Что ж они у вас делают – спросил дворник.
– Что Один трубку спросит, другой хересу – сказал Захар и остановился, заметив, что почти все насмешливо улыбаются.
– А вы тут все мерзавцы, сколько вас ни наесть скороговоркой сказал он, окинув всех односторонним взглядом. – Дадут тебе чужое платье драть Я пойду барину скажу – прибавил они быстро пошел домой.
– Полно тебе Постой, постой – кричал дворник. – Захар Трофимыч! Пойдем в полпивную, пожалуйста, войдем Захар остановился на дороге, быстро обернулся и, не глядя на дворню, еще быстрее ринулся на улицу. Он дошел, не оборачиваясь ни на кого, до двери полпивной, которая была напротив тут он обернулся, мрачно окинул взглядом все общество и еще мрачнее махнул всем рукой, чтоб шли за ними скрылся в дверях. Все прочие тоже разбрелись кто в полпивную, кто домой остался только один лакей.
– Ну, что за беда, коли и скажет барину – сам с собой в раздумье, флегматически говорил он, открывая медленно табакерку. – Барин добрый, видно по всему, только обругает Это еще что, коли обругает А то иной глядит, глядит, да и за волосы
Иван Гончаров Обломов
100 лучших книг всех времен www.100bestbooks.ru
XI Вначале пятого часа Захар осторожно, без шума, отпер переднюю и на цыпочках пробрался в свою комнату там он подошел к двери барского кабинета и сначала приложил к ней ухо, потом присели приставил к замочной скважине глаз. В кабинете раздавалось мерное храпенье.
– Спит, – прошептал он, – надо будить скоро половина пятого. Он кашлянули вошел в кабинет.
– Илья Ильич А, Илья Ильич – начал он тихо, стоя у изголовья Обломова.
Храпенье продолжалось.
– Эк спит-то! – сказал Захар, – словно каменщик. Илья Ильич Захар слегка тронул Обломова за рукав.
– Вставайте пятого половина. Илья Ильич только промычал в ответ на это, ноне проснулся.
– Вставайте же, Илья Ильич Что это за срам – говорил Захар, возвышая голос. Ответа не было.
– Илья Ильич – твердил Захар, потрогивая барина за рукав. Обломов повернул немного голову и с трудом открыл на Захара один глаз, из которого таки выглядывал паралич.
– Кто тут – спросил он хриплым голосом.
– Да я. Вставайте.
– Подь прочь – проворчал Илья Ильичи погрузился опять в тяжелый сон. Вместо храпенья стал раздаваться свист носом. Захар потянул егоза полу.
– Чего тебе – грозно спросил Обломов, вдруг открыв оба глаза.
– Вы велели разбудить себя.
– Ну, знаю. Ты исполнил свою обязанность и пошел прочь Остальное касается до меня
– Не пойду, – говорил Захар, потрогивая его опять за рукав.
– Ну жене трогай – кротко заговорил Илья Ильичи, уткнув голову в подушку, начал было храпеть.
– Нельзя, Илья Ильич, – говорил Захар, – я бы рад-радехонек, да никак нельзя И сам трогал барина.
– Ну, сделай же такую милость, не мешай, – убедительно говорил Обломов, открывая глаза.
– Да, сделай вам милость, а после сами же будете гневаться, что не разбудил
– Ах ты, боже мой Что это за человек – говорил Обломов. – Ну, дай хоть минутку соснуть ну что это такое, одна минута Я сам знаю Илья Ильич вдруг смолк, внезапно пораженный сном.
– Знаешь ты дрыхнуть – говорил Захар, уверенный, что барин не слышит. – Вишь, дрыхнет, словно чурбан осиновый Зачем тына свет-то божий родился
– Да вставай же ты говорят тебе – заревел было Захар.
– Что Что – грозно заговорил Обломов, приподнимая голову.
– Что, мол, сударь, не встаете – мягко отозвался Захар.
– Нет, ты как сказал-то – а Как ты смеешь так – а
– Как
– Грубо говорить
– Это вам во сне померещилось ей-богу, во сне.
– Ты думаешь, я сплю Яне сплю, я все слышу Асам уж опять спал.
Иван Гончаров Обломов
100 лучших книг всех времен www.100bestbooks.ru
– Ну, – говорил Захар в отчаянии, – ах ты, головушка Что лежишь, как колода Ведь на тебя смотреть тошно. Поглядите, добрые люди. Тьфу
– Вставайте, вставайте – вдруг испуганным голосом заговорил он. – Илья Ильич
Посмотрите-ка, что вокруг вас делается. Обломов быстро поднял голову, поглядел кругом и опять лег, с глубоким вздохом.
– Оставь меня в покое – сказал он важно. – Я велел тебе будить меня, а теперь отменяю приказание – слышишь ли Я сам проснусь, когда мне вздумается. Иногда Захар таки отстанет, сказав Ну, дрыхни, чорт с тобой А в другой раз так настоит на своем, и теперь настоял.
– Вставайте, вставайте – вовсе горло заголосил они схватил Обломова обеими руками за полу и за рукав. Обломов вдруг, неожиданно вскочил на ноги и ринулся на Захара.
– Постой же, вот я тебя выучу, как тревожить барина, когда он почивать хочет – говорил он. Захар со всех ног бросился от него, нона третьем шагу Обломов отрезвился совсем от сна и начал потягиваться, зевая.
– Дай квасу – говорил он в промежутках зевоты. Тут же из-за спины Захара кто-то разразился звонким хохотом. Оба оглянулись.
– Штольц! Штольц! – в восторге кричал Обломов, бросаясь к гостю.
– Андрей Иваныч! – осклабясь, говорил Захар.
Штольц продолжал покатываться со смеха он видел всю происходившую сцену. ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I
Штольц был немец только вполовину, по отцу мать его была русская веру он исповедовал православную природная речь его была русская он учился ей у материи из книг, в университетской аудитории ив играх с деревенскими мальчишками, в толках сих отцами и на московских базарах. Немецкий же язык он наследовал от отца да из книг. В селе Верхл°ве, где отец его был управляющим, Штольц вырос и воспитывался. С восьми лет он сидел с отцом за географической картой, разбирал по складам Гердера, Виланда, библейские стихии подводил итоги безграмотным счетам крестьян, мещан и фабричных, ас матерью читал священную историю, учил басни Крылова и разбирал по складам же
Телемака. Оторвавшись от указки, бежал разорять птичьи гнезда с мальчишками, и нередко, среди класса или за молитвой, из кармана его раздавался писк галчат. Бывало и то, что отец сидит в послеобеденный час поддеревом в саду и курит трубку, а мать вяжет какую-нибудь фуфайку или вышивает по канве вдруг с улицы раздается шум, крики, и целая толпа людей врывается в дом.
– Что такое – спрашивает испуганная мать.
– Верно, опять Андрея ведут, – хладнокровно говорит отец. Двери размахиваются, и толпа мужиков, баб, мальчишек вторгается в сад. В самом деле, привели Андрея – нов каком виде без сапог, с разорванным платьем и с разбитым носом или у него самого, или у другого мальчишки. Мать всегда с беспокойством смотрела, как Андрюша исчезал из дома на полсутки, и если б только не положительное запрещение отца мешать ему, она бы держала его возле себя.
Иван Гончаров Обломов
100 лучших книг всех времен Она его обмоет, переменит белье, платье, и Андрюша полсутки ходит таким чистеньким, благовоспитанным мальчиком, а к вечеру, иногда и к утру, опять его кто-нибудь притащит выпачканного, растрепанного, неузнаваемого, или мужики привезут навозу с сеном, или, наконец, с рыбаками приедет он на лодке, заснувши на неводу. Мать в слезы, а отец ничего, еще смеется.
– Добрый бурш будет, добрый бурш! – скажет иногда.
– Помилуй, Иван Богданыч, – жаловалась она, – не проходит дня, чтоб он без синего пятна воротился, а намедни нос до крови разбил.
– Что за ребенок, если ни разу носу себе или другому не разбил – говорил отец со смехом. Мать поплачет, поплачет, потом сядет за фортепьяно и забудется за Герцом: слезы каплют одна за другой на клавиши. Но вот приходит Андрюша или его приведут он начнет рассказывать так бойко, так живо, что рассмешит и ее, притом он такой понятливый Скоро он стал читать Телемака, как она сама, и играть с ней в четыре руки. Однажды он пропал уже на неделю мать выплакала глаза, а отец ничего – ходит посаду да курит.
– Вот, если б Обломова сын пропал, – сказал он на предложение жены поехать поискать Андрея, – так я бы поднял на ноги всю деревню и земскую полицию, а Андрей придет. О, добрый бурш! На другой день Андрея нашли преспокойно спящего в своей постели, а под кроватью лежало чье-то ружье и фунт пороху и дроби.
– Где ты пропадал Где взял ружье – засыпала мать вопросами. – Что ж молчишь
– Так – только и было ответа. Отец спросил готов ли у него перевод из Корнелия Непота на немецкий язык.
– Нет, – отвечал он. Отец взял его одной рукой за воротник, вывел заворота, надел ему наголову фуражку и ногой толкнул сзади так, что сшиб с ног.
– Ступай, откуда пришел, – прибавил они приходи опять с переводом, вместо одной, двух глава матери выучи роль из французской комедии, что она задала без этого не показывайся Андрей воротился через неделю и принеси переводи выучил роль. Когда он подрос, отец сажал его с собой на рессорную тележку, давал вожжи и велел везти на фабрику, потом в поля, потом в город, к купцам, в присутственные места, потом посмотреть какую-нибудь глину, которую возьмет на палец, понюхает, иногда лизнет, и сыну даст понюхать, и объяснит, какая она, на что годится. Не то так отправятся посмотреть, как добывают поташ или деготь, топят сало. Четырнадцати, пятнадцати лет мальчик отправлялся частенько один, в тележке или верхом, с сумкой у седла, с поручениями от отца в городи никогда не случалось, чтоб он забыл чтонибудь, переиначил, недоглядел, дал промах.
– Recht gut, mein lieber Junge! – говорил отец, выслушав отчет, и, трепля его широкой ладонью по плечу, давал два, три рубля, смотря по важности поручения. Мать после долго отмывает копоть, грязь, глину и сало с Андрюши. Ей не совсем нравилось это трудовое, практическое воспитание. Она боялась, что сын ее сделается таким же немецким бюргером, из каких вышел отец. На всю немецкую нацию она смотрела как на толпу патентованных мещан, не любила грубости, самостоятельности и кичливости, с какими немецкая масса предъявляет везде свои тысячелетием выработанные бюргерские права, как корова носит свои рога, не умея, кстати, их спрятать. На ее взгляд, во всей немецкой нации не было и не могло быть ни одного джентльмена. Она в немецком характере не замечала никакой мягкости, деликатности, снисхождения, ничего того, что делает жизнь так приятною в хорошем свете, с чем можно обойти какое-нибудь правило, нарушить общий обычай, не подчиниться уставу.
Иван Гончаров Обломов
100 лучших книг всех времен Нет, таки ломят эти невежи, таки напирают на то, что у них положено, что заберут себе в голову, готовы хоть стену пробить лбом, лишь бы поступить по правилам. Она жила гувернанткой в богатом доме и имела случай быть заграницей, проехала всю Германию и смешала всех немцев в одну толпу курящих коротенькие трубки и поплевывающих сквозь зубы приказчиков, мастеровых, купцов, прямых, как палка, офицеров с солдатскими и чиновников с будничными лицами, способных только на черную работу, на труженическое добывание денег, на пошлый порядок, скучную правильность жизни и педантическое отправление обязанностей всех этих бюргеров, с угловатыми манерами, с большими, грубыми руками, с мещанской свежестью в лицеи с грубой речью. Как ни наряди немца, – думала она, – какую тонкую и белую рубашку он ни наденет, пусть обуется в лакированные сапоги, даже наденет желтые перчатки, а все он скроен как будто из сапожной кожи из-под белых манжет все торчат жесткие и красноватые руки, и из-под изящного костюма выглядывает если не булочник, так буфетчик. Эти жесткие руки таки просятся приняться зашило или много-много – что за смычок в оркестре. А в сыне ей мерещился идеал барина, хотя выскочки, из черного тела, от отца-бюргера, но все-таки сына русской дворянки, все-таки беленького, прекрасно сложенного мальчика, с такими маленькими руками и ногами, с чистым лицом, с ясным, бойким взглядом такого, на каких она нагляделась в русском богатом доме, и тоже заграницею, конечно не у немцев. И вдруг он будет чуть не сам ворочать жернова на мельнице, возвращаться домой с фабрики полей, как отец его в сале, в навозе, с красно-грязными, загрубевшими руками, с волчьим аппетитом Она бросалась стричь Андрюше ногти, завивать кудри, шить изящные воротнички и манишки заказывала в городе курточки учила его прислушиваться к задумчивым звукам Герца, пела ему о цветах, о поэзии жизни, шептала о блестящем призвании то воина, то писателя, мечтала с ним о высокой роли, какая выпадает иным на долю И вся эта перспектива должна сокрушаться от щелканья счетов, от разбиранья замасленных расписок мужиков, от обращения с фабричными Она возненавидела даже тележку, на которой Андрюша ездил в городи клеенчатый плащ, который подарил ему отец, и замшевые зеленые перчатки – все грубые атрибуты трудовой жизни. На беду, Андрюша отлично учился, и отец сделал его репетитором в своем маленьком пансионе. Ну, пусть бы так но он положил ему жалованье, как мастеровому, совершенно по-немецки: по десяти рублей в месяц, и заставлял его расписываться в книге. Утешься, добрая мать твой сын вырос на русской почве – не в будничной толпе, с бюргерскими коровьими рогами, с руками, ворочающими жернова. Вблизи была Обломовка: там вечный праздник Там сбывают с плеч работу, как иго там барин не встает с зарей и не ходит по фабрикам около намазанных салом и маслом колеси пружин. Да ив самом Верхл°ве стоит, хотя большую часть года пустой, запертой дом, но туда частенько забирается шаловливый мальчики там видит он длинные залы и галереи, темные портреты на стенах, нес грубой свежестью, нес жесткими большими руками, – видит томные голубые глаза, волосы под пудрой, белые, изнеженные лица, полные груди, нежные с синими жилками руки в трепещущих манжетах, гордо положенные на эфес шпаги видит ряд благородно-бесполезно в неге протекших поколений, в парче, бархате и кружевах. Он в лицах проходит историю славных времен, битв, имен читает там повесть о старине, не такую, какую рассказывал ему сто раз, поплевывая, за трубкой, отец о жизни в Саксонии, между брюквой и картофелем, между рынком и огородом Года в три раз этот замок вдруг наполнялся народом, кипел жизнью, праздниками, балами в длинных галереях сияли по ночам огни. Приезжали князь и княгиня с семейством князь, седой старик, с выцветшим пергаментным лицом, тусклыми навыкате глазами и большим плешивым лбом, стремя звездами, с золотой
Иван Гончаров Обломов
100 лучших книг всех времен www.100bestbooks.ru табакеркой, с тростью с яхонтовым набалдашником, в бархатных сапогах княгиня – величественная красотой, ростом и объемом женщина, к которой, кажется, никогда никто не подходил близко, не обнял, не поцеловал ее, даже сам князь, хотя у ней было пятеро детей. Она казалась выше того мира, в который нисходила в три года раз ни с кем не говорила, никуда не выезжала, а сидела в угольной зеленой комнате стремя старушками, да через сад, пешком, покрытой галерее, ходила в церковь и садилась на стул за ширмы. Зато в доме, кроме князя и княгини, был целый, такой веселый и живой мир, что Андрюша детскими зелененькими глазками своими смотрел вдруг в три или четыре разные сферы, бойким умом жадно и бессознательно наблюдал типы этой разнородной толпы, как пестрые явления маскарада. Тут были князья Пьер и Мишель, из которых первый тотчас преподал Андрюше, как бьют зорю в кавалерии и пехоте, какие сабли и шпоры гусарские и какие драгунские, каких мастей лошади в каждом полку и куда непременно надо поступить после ученья, чтоб не опозориться. Другой, Мишель, только лишь познакомился с Андрюшей, как поставил его в позицию и начал выделывать удивительные штуки кулаками, попадая ими Андрюше тов нос, тов брюхо, потом сказал, что это английская драка. Дня через три Андрей, на основании только деревенской свежести и с помощью мускулистых рук, разбил ему носи по английскому и по русскому способу, без всякой науки, и приобрел авторитету обоих князей. Были еще две княжны, девочки одиннадцати и двенадцати лет, высокенькие, стройные, нарядно одетые, ни с кем не говорившие, никому не кланявшиеся и боявшиеся мужиков. Была их гувернантка, m-lle Ernestine, которая ходила пить кофе к матери Андрюши и научила делать ему кудри. Она иногда брала его голову, клала на колени и завивала в бумажки до сильной боли, потом брала белыми руками за обе щеки и целовала так ласково Потом был немец, который точил на станке табакерки и пуговицы, потом учитель музыки, который напивался от воскресенья до воскресенья, потом целая шайка горничных, наконец стая собаки собачонок. Все это наполняло дом и деревню шумом, гамом, стуком, кликами и музыкой. С одной стороны, Обломовка, с другой – княжеский замок, с широким раздольем барской жизни, встретились с немецким элементом, и не вышло из Андрея ни доброго бурша, ни даже филистера. Отец Андрюши был агроном, технолог, учитель. У отца своего, фермера, он взял практические уроки в агрономии, на саксонских фабриках изучил технологию, а в ближайшем университете, где было около сорока профессоров, получил призвание к преподаванию того, что кое-как успели ему растолковать сорок мудрецов. Дальше он не пошел, а упрямо поворотил назад, решив, что надо делать дело, и возвратился к отцу. Тот дал ему сто талеров, новую котомку и отпустил на все четыре стороны. С тех пор Иван Богданович не видал ни родины, ни отца. Шесть лет пространствовал он по Швейцарии, Австрии, а двадцать лет живет в России и благословляет свою судьбу. Он был в университете и решил, что сын его должен быть также там – нужды нет, что это будет не немецкий университет, нужды нет, что университет русский должен будет произвести переворот в жизни его сына и далеко отвести от той колеи, которую мысленно проложил отец в жизни сына. А он сделал это очень просто взял колею от своего деда и продолжил ее, как по линейке, до будущего своего внука и был покоен, не подозревая, что варьяции Герца, мечты и рассказы матери, галерея и будуар в княжеском замке обратят узенькую немецкую колею в такую широкую дорогу, какая не снилась ни деду его, ни отцу, ни ему самому. Впрочем, он не был педант в этом случае и не стал бы настаивать на своем он только неумел бы начертать в своем уме другой дороги сыну.
Иван Гончаров Обломов
100 лучших книг всех времен Он мало об этом заботился. Когда сын его воротился из университета и прожил месяца три дома, отец сказал, что делать ему в Верхл°ве больше нечего, что вон уж даже Обломова отправили в Петербург, что, следовательно, и ему пора. А отчего нужно ему в Петербург, почему не мог он остаться в Верхл°ве и помогать управлять имением, – об этом старик не спрашивал себя он только помнил, что когда он сам кончил курс ученья, то отец отослал его от себя. Ион отсылал сына – таков обычай в Германии. Матери не было на свете, и противоречить было некому. Вдень отъезда Иван Богданович дал сыну сто рублей ассигнациями.
– Ты поедешь верхом до губернского города, – сказал он. – Там получи от Калинникова триста пятьдесят рублей, а лошадь оставь у него. Если ж его нет, продай лошадь там скоро ярмарка дадут четыреста рублей и не на охотника. До Москвы доехать тебе станет рублей сорок, оттуда в Петербург – семьдесят пять останется довольно. Потом – как хочешь. Ты делал со мной дела, стало быть знаешь, что у меня есть некоторый капитал ноты прежде смерти моей на него не рассчитывай, а я, вероятно, еще проживу лет двадцать, разве только камень упадет наголову. Лампада горит ярко, и масла в ней много. Образован ты хорошо перед тобой все карьеры открыты можешь служить, торговать, хоть сочинять, пожалуй, – не знаю, что ты изберешь, к чему чувствуешь больше охоты
– Да я посмотрю, нельзя ли вдруг по всем, – сказал Андрей. Отец захохотал изо всей мочи и начал трепать сына по плечу так, что и лошадь бы не выдержала. Андрей ничего.
– Ну, а если не станет уменья, не сумеешь сам отыскать вдруг свою дорогу, понадобится посоветоваться, спросить – зайди к Рейнгольду: он научит. О – прибавил он, подняв пальцы вверх и тряся головой. Это это (он хотел похвалить и не нашел слова Мы вместе из Саксонии пришли. У него четырехэтажный дом. Я тебе адрес скажу
– Не надо, не говори, – возразил Андрей, – я пойду к нему, когда у меня будет четырехэтажный дома теперь обойдусь без него Опять трепанье по плечу. Андрей вспрыгнул на лошадь. У седла были привязаны две сумки водной лежал клеенчатый плащи видны были толстые, подбитые гвоздями сапоги да несколько рубашек из верхл°вского полотна – вещи, купленные и взятые по настоянию отца в другой лежал изящный фрак тонкого сукна, мохнатое пальто, дюжина тонких рубашек и ботинки, заказанные в Москве, в память наставлений матери.
– Ну – сказал отец.
– Ну – сказал сын.
– Все – спросил отец.
– Все – отвечал сын. Они посмотрели друг на друга молча, как будто пронзали взглядом один другого насквозь. Между тем около собралась кучка любопытных соседей посмотреть, с разинутыми ртами, как управляющий отпустит сына на чужую сторону. Отец и сын пожали друг другу руки. Андрей поехал крупным шагом.
– Каков щенок ни слезинки – говорили соседи. – Вон две вороны таки надседаются, каркают на заборе накаркают они ему – погоди ужо.
– Да что ему вороны Он на Ивана Купала по ночам в лесу один шатается к ним, братцы, это не пристает. Русскому бы не сошло с рук.
– А старый-то нехристь хорош – заметила одна мать. – Точно котенка выбросил на улицу не обнял, не взвыл
– Стой Стой, Андрей – закричал старик. Андрей остановил лошадь.
– А Заговорило, видно, ретивое – сказали в толпе с одобрением.
– Ну – спросил Андрей.
Иван Гончаров Обломов
100 лучших книг всех времен www.100bestbooks.ru
– Подпруга слаба, надо подтянуть.
– Доеду до Шамшевки, сам поправлю. Время тратить нечего, надо засветло приехать.
– Ну – сказал, махнув рукой, отец.
– Ну – кивнув головой, повторил сын и, нагнувшись немного, только хотел пришпорить коня.
– Ах вы, собаки, право собаки Словно чужие – говорили соседи. Но вдруг в толпе раздался громкий плач какая-то женщина не выдержала.
– Батюшка ты, светик! – приговаривала она, утирая концом головного платка глаза. – Сиротка бедный Нету тебя родимой матушки, некому благословить-то тебя Дай хоть я перекрещу тебя, красавец мой. Андрей подъехал к ней, соскочил с лошади, обнял старуху, потом хотел было ехать – и вдруг заплакал, пока она крестила и целовала его. В ее горячих словах послышался ему будто голос матери, возник на минуту ее нежный образ. Он еще крепко обнял женщину, наскоро отер слезы и вскочил на лошадь. Он ударил ее по боками исчез в облаке пыли за ним с двух сторон отчаянно бросились вдогонку три дворняжки и залились лаем.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   27

перейти в каталог файлов


связь с админом