Главная страница

Женщины викторианской Англии. Катя Коути, Кэрри Гринберг


Скачать 7.69 Mb.
НазваниеКатя Коути, Кэрри Гринберг
АнкорЖенщины викторианской Англии.pdf
Дата12.05.2017
Размер7.69 Mb.
Формат файлаpdf
Имя файлаZhenschiny_viktorianskoy_Anglii.pdf
оригинальный pdf просмотр
ТипДокументы
#18394
страница8 из 17
Каталог
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   17
Глава пятая
Настоящая леди отличалась от женщин из низших классов тем, что сторонилась любой работы — как той, на которой ей пришлось бы соперничать с мужчинами, так и работы по дому.
Замарав себя трудом, она теряла свою принадлежность к вожделенной касте. Доходило до абсурда: София Джекс-Блейк, в середине XIX века преподававшая математику в Королевском колледже, вынуждена была работать бесплатно, чтобы не прогневать своих родителей. Отец запретил ей принимать деньги от кого бы то ни было.
Запрет на труд относился не только к аристократкам, но и к женам торговцев: в XVIII веке купеческие семьи жили рядом с лавками и складами, поэтому жена могла помогать мужу вести дела, но в XIX веке торговцы отселяли свои семьи в пригород, подальше от центров коммерции.
Подражая аристократам, средний класс был буквально одержим стремлением к
респектабельности, но статус леди оказался прокрустовым ложем, которое серьезно ограничивало поле деятельности женщины. Нельзя работать за деньги. Нельзя соревноваться с мужчинами. Нельзя серьезно заниматься наукой, а то как бы не прослыть «синим чулком».
Нельзя, нельзя, нельзя. Некоторых женщин эти запреты останавливали, на других же действовали, как красная тряпка на быка: стиснув зубы, упрямицы двигались вперед.

Швеи
Выбор профессии для девушки из рабочего класса был невелик: она могла податься в служанки, работать в магазине или на фабрике, таскать вагонетки и разгружать уголь в шахте,
шить на заказ, стирать белье или торговать собой. На фоне таких карьерных перспектив работа швеей казалось наиболее достойной, ведь умение обращаться с иголкой и ниткой считалось символом женственности. Даже знатные дамы не гнушались шитьем и в особенности вышиванием, так что и портнихи, хотя бы по аналогии, не роняли своего достоинства.
Собственно, этим и ограничивались преимущества их профессии.
Во главе швейной иерархии стояли портнихи, модистки и белошвейки, обслуживавшие королевский двор. Чуть ниже на карьерной лестнице находились женщины, работавшие в салонах при крупных магазинах лондонского Вест-Энда. Шагнув еще ниже, мы увидим портних из мастерских в Ист-Энде, где из бедняжек выжимали все соки. Некоторые швеи работали над заказами дома, судя по картинам того времени, в крошечных квартирках с узкими оконцами.
С появлением швейной машинки в середине 1840-х производительность труда портних возросла, но «Зингер» тоже стоил недешево. Например, в 1880-х портниха, обслуживавшая небогатых заказчиков, шила рубашки за 7 пенсов за дюжину. Чтобы хоть как-то держаться на плаву, ей приходилось работать с 7 утра до 11 вечера. Летом заработки были выше, чем зимой,
когда темнеет раньше — свечи тоже стоили денег. Чтобы заработать 1 шиллинг 2 пенса в день,
портнихе нужно было сшить 2 дюжины рубашек! Но из своих еженедельных заработков ей приходилось вычитывать 2 шиллинга и 6 пенсов за аренду швейной машинки плюс еще шиллинг за смазку для машинки и за нитки, не говоря уже о таких насущных расходах, как оплата жилья,
уголь и, если повезет, еда.
Даже владелицы дорогих ателье старались выжать из работниц побольше, а заплатить поменьше. Поскольку работа швеи отчасти сезонная, в течение нескольких месяцев они могли оставаться почти без заказов. Но когда весной начинался лондонский Сезон и дамы обновляли туалеты, портнихи трудились круглые сутки, падая в обморок от усталости. Разумеется, они не могли позволить себе платья из роскошных тканей, которые ежедневно держали в руках.
Горечью наполнены строки «Песни о рубашке» Томаса Гуда:

Швея. Иллюстрация из книги «Головы людей, или Портреты англичан», 1840
В лохмотьях нищенских, измучена работой,
С глазами красными, опухшими без сна,
Склонясь, сидит швея, и всё поет она,
И песня та звучит болезненною нотой.
Поет и шьет, поет и шьет,
Поет и шьет она, спины не разгибая,
Рукой усталою едва держа иглу,
В грязи и холоде, в сыром своем углу
Поет и шьет она, спины не разгибая.
(Пер. Д. Минаева)
Из-за тяжких условий труда, напряжения (не уложишься в срок — будешь голодать) и скудной оплаты некоторые женщины предпочитали махнуть на честный труд рукой, накинуть шаль поярче и отправиться на улицу. Например, такая история: молодая вдова с ребенком пыталась заработать на жизнь шитьем рубашек и воротничков, а также мастерила подушечки для булавок и продавала их на улице, таская ребенка с собой. Конечно, она могла попроситься в работный дом, но это означало разлуку с малышом (детей и родителей в работных домах держали раздельно) и окончательную капитуляцию, полное признание того, что жизнь тебя растоптала. Одной зимней ночью портниха не выдержала и все же направилась в работный дом,
но даже там ей отказали, потому что у нее не было специального допуска от приходского
надзирателя. Тогда ей уже ничего не оставалось делать, как идти на панель.
Трагические истории из жизни швей были у всех на устах. В октябре 1843 года в «Таймс»
появилась статья про швею, которая заложила платье заказчицы, чтобы купить еды голодному ребенку. Двумя месяцами позже, когда другая портниха убила своего малыша и покончила с собой, в обществе началась паника. Под раздачу, как обычно, попались еврейские торговцы,
которых обвиняли в эксплуатации несчастных англичанок. В журналах появлялись карикатуры,
изображающие огромную мясорубку, которая перемалывает швей, превращая их в наряды, или же зеркало, по ту сторону которого богатая клиентка замечает призрак портнихи. Для первых феминисток голодная и нищая швея стала символом лицемерия общества: с одной стороны, оно запрещает женщинам работать, значительно ограничивая выбор профессии, а с другой —
вынуждает их заниматься тяжким и неблагодарным трудом.

Работницы на фабриках и в шахтах
При любой возможности даже самые небогатые англичане стремились держать жен дома,
но если от наличия второго дохода зависело выживание семьи, женщинам милостиво разрешалось искать работу. В промышленных городах бедные и необразованные женщины трудились на фабриках. В 1851 году в одном только текстильном производстве было занято
385 тыс. женщин всех возрастов.
Работа в душных, сырых цехах была тяжкой и монотонной, а из-за длинных рабочих часов труженицы так уставали, что чуть не валились с ног прямо у станка. В 1840-х на каждую тысячу рабочих приходилось около 15 несчастных случаев. Рядом со взрослыми трудились малыши,
которым приходилось труднее всех. В 1832 году одна из работниц на хлопкопрядильной фабрики Лидса, Йоркшир, сообщила в интервью, что впервые пошла в цех в 6 лет. Работать ей приходилось с 6 утра до 7 вечера (в пиковое время — с 5 утра до 9 вечера) с одним 40-минутным перерывом на обед. За любую провинность бригадиры избивали ребятишек ремнем, но пожаловаться было некому — родители в любом случае загнали бы детей обратно в цех.
В 1833 году был принят парламентский акт, запретивший нанимать на фабрики детей до 9
лет и установивший 8-часовой рабочий день для детей от 9 до 13 лет (тем не менее, закон можно было обойти, прибавив ребенку пару годков). А в 1842 году законодатели вспомнили про женщин и детей, трудившихся в шахтах. Тщательно изучив положение шахтеров, лорд Эшли из палаты общин опубликовал доклад, ставший настоящей сенсацией. В Уэльсе и Шотландии в шахтах работали около 6 тыс. женщин и детей. Многие англичане и предположить не могли, что женщины впрягаются в груженные углем вагонетки и таскают их за собой по таким узким тоннелям, что в них не помещаются лошади. Но особенный ужас вызывала униформа. Шахтерки обнажались по пояс, надевали брюки, обвязывали цепь вокруг талии и, пропустив ее между ног,
цепляли к вагонетке.
Бетти Харрис, 37-летняя шахтерка, поделилась с господами из парламента своей историей,
столь же печальной, сколь типичной: «Я тяну вагонетки, работаю с 6 утра до 6 вечера. В
полдень беру часовой перерыв на обед, ем хлеб с маслом, спиртного в рот не беру. У меня двое
детей, но они еще слишком малы для работы. Когда я была в положении, то все равно
работала. Знавала я одну женщину, которая ушла домой с работы, вымылась, легла в постель,
родила ребеночка, а меньше чем через неделю вернулась в шахту… Я опоясываюсь, пропускаю
цепь между ног и ползу на четвереньках. Дорога идет в гору, приходится держаться за веревку,
а если ее нет, то уж за все, что под руку подвернется… Там, где я работаю, очень влажно,
иногда вода затапливает тоннель, доходя мне до бедер… Моя одежда все время мокрая, но я в
жизни никогда не лежала больная… Бывает, что я так устаю, что падаю спать как только
вернусь домой вечером, еще не успев помыться. Иногда у меня кожа слезает из-за цепи, но
хуже всего цепь мешает во время беременности. Мой муженек не раз бил меня, если я
работала недостаточно сноровисто (семейные пары часто работали вместе, и мужья нагружали углем вагонетки, которые потом тащили их жены. — Примеч. авт.) … Шахтеры
часто вольничают с женщинам, таскающими уголь, а те рожают от них ублюдков».
Тот факт, что полуголые женщины работают рядом с мужчинами, тоже полуголыми, а то и вовсе нагими, шокировал почтенную публику. В том же 1842 году женщинам и детям запретили тянуть вагонетки в шахтах, и с тех пор они занимались только сортировкой угля на поверхности
— эта работа была менее напряженной. Уже в 1880-х высокоморальные личности возмутились тому, что сортировщицы угля носят брюки и трудятся рядом с мужчинами — как бы такая работа не довела до греха. Однако феминистки наравне с владельцами шахт не позволили
запретить женщинам сортировку угля, ведь во многих семьях это был единственный источник дохода.

Проститутки и содержанки
Когда иные девицы шли к алтарю, не подозревая, что же ожидает их в первую брачную ночь, их сверстницы из трущоб зарабатывали на жизнь «древнейшей» профессией —
проституцией. Многие проститутки одно время пытались заниматься честным трудом, среди них было немало бывших горничных, прачек, швей, уличных торговок, официанток. Кто-то торговал своим телом от безысходности и нищеты, другим же хотелось добиться хоть какой-то независимости. Историк Джудит Уолковиц так описывает проституцию в портовых городах
Плимут и Саусгемптон: «Когда приходили корабли, проститутка или сожительница моряка в
день могла запросто заработать столько же, сколько добропорядочная работница получала за
неделю. У проституток была своя комната, они лучше одевались, могли тратить деньги и
проводить время в пабе, который служил основным источником тепла, света, готовой еды и
развлечений в рабочем квартале. Хотя венерические болезни и алкоголизм были
„профессиональными заболеваниями“ проституток, сами женщины считали себя более
здоровыми, чем швеи и прачки, которые трудились по 14 часов в день. Гораздо больше женщин
гибло от чахотки, вызванной переутомлением и недоеданием, чем от сифилиса».
Вместе с тем хлеб, заработанный таким трудом, доставался нелегко. Вдобавок к болезням,
побоям со стороны сожителей, неприязни соседей, жизнь проституткам отравляли Акты о заразных болезнях, принятые и дополненные в 1864, 1866 и 1869 годах. Дабы контролировать распространение венерических заболеваний в портовых и армейских городах, парламент постановил, что любая проститутка могла быть подвергнута медицинскому освидетельствованию. В том случае, если врач обнаруживал признаки сифилиса или гонореи,
проститутку отправляли в венерический госпиталь. Хотя общество в целом одобряло контроль над «падшими», новые законы не понравились суфражисткам и христианам-евангеликам.
Несправедливо, что бремя вины за порок ложится только на плечи проституток, а не их клиентов. Почему бы не обследовать также моряков и солдат? Или, еще лучше, почему бы не создать для женщин больше возможностей трудоустройства? Тогда им не пришлось бы выходить на улицу по ночам.
Перспектива провести время в венерической больнице выглядит нерадостно, тем более что городские власти могли принудить к обследованию даже тех женщин, которые давно бросили постыдное занятие. Однако в жизни проститутки бывали происшествия и похуже. Давайте поближе познакомимся с одной из лондонских жриц любви.
Как и многие ее товарки, Кэтрин Эддоуз родилась за пределами столицы, в
Вулвергэмптоне, что в центральной Англии. В Лондоне она окончательно обосновалась в возрасте 26 лет, переехав туда вместе со своим сожителем Томасом Конвеем. В 1871 году Томас и Кэтрин проживали в Саусварке, где Кэтрин работала прачкой, а в свободное время пила джин и бузила. Даже наличие троих детей, девочки и двух мальчиков, не отвращало ее от бутылки. В
1880-х отношения Кэтрин и ее гражданского мужа дали трещину, Томас забрал детей, а Кэтрин переехала к сестре в Спиталфилдз и занялась проституцией. Заработки она тратила по большей части на выпивку, которую охотно делила со своим новым любовником Джоном Келли.
Пьянство не раз приводило Кэтрин в полицейский участок: хотя проституция как таковая не являлась преступлением, подгулявшую проститутку могли задержать за нарушение общественного спокойствия.
История Кэтрин Эддоуз подтверждает, что ангелы-хранители порою действуют нестандартными методами. 29 сентября 1888 года, в 8.30 вечера, констебль обнаружил пьяную вдрызг Кэтрин возле магазина на Олдгейт Хай-стрит. Поскольку женщина едва стояла на ногах,
решено было задержать ее в полицейском участке Бишопгейт. Останься она до утра, и ее жизнь,
возможно, оказалось бы длиннее, но ангелу-хранителю Кэтрин оставалось лишь развести руками
— его подопечная протрезвела к часу ночи. Задерживать ее дольше никто не собирался.
Женщина весело обругала констебля и вышла на улицу, а 45 минут спустя другой констебль обнаружил ее изуродованное тело на юго-восточной стороне площади Митр-сквер. Кэтрин
Эддоуз стала четвертой жертвой Джека Потрошителя, убийцы, чья личность не установлена по сей день. Той же ночью, только часом ранее, он убил другую проститутку — Элизабет Страйд.
Не все проститутки становились жертвами маньяков или заканчивали свои дни в госпитале для сифилитиков. Пускай и единицы, некоторые пробивались наверх, к вожделенной роскоши,
славе, обожанию. Главные требования — смекалка, умение себя подать и красота, хотя о последнем пункте можно еще поспорить.
Примером того, что красота всегда в глазах смотрящего, послужит история Коры Перл,
одной из самых известных куртизанок Викторианской эпохи. Хотя англичанка покорила французское общество, писатель Альфонс Доде нелестно отзывался о ее «голове клоуна,
огромном, как канава, рте и забавном английском акценте». Но ее главное достоинство —
чувственная фигура с узкой талией и пышной грудью — восхищало даже завистников (впрочем,
коллеги Коры утверждали, что соски она подкрашивает помадой!).
Проститутка в 1880-х
При одном упоминании Коры Перл мужчины по всей Европе мечтательно улыбались, но
«Элиза Эмма Кроуч» звучит не столь возбуждающе. А ведь именно так назвали девочку, которая появилась на свет в 1835 году в Плимуте, в семье преподавателя музыки и певицы. С утра до вечера в доме стоял такой гвалт, что Элиза вздохнула с облегчением, когда ее отправили учиться
в Булонь. В пансионе она научилась сносно изъясняться по-французски, что очень пригодилось ей на жизненном поприще.
По возвращении домой мисс Кроуч устроилась в мастерскую лондонской модистки. Швеям платили гроши, многие из них подрабатывали проституцией — на мизерное жалованье не разгуляешься. Однако, со слов Элизы Кроуч, в сети разврата ее завлек некий ювелир,
подкарауливший ее после церкви и пригласивший отведать пирожных. Вместо кондитерской швею ожидал кабак, вместо эклера — вонючий джин, от которого она потеряла сознание, а утром проснулась уже падшей. История, конечно, отдает мелодрамой, но, так или иначе,
вернуться домой Элиза не отважилась. Будучи особой практичной, она не стала заламывать руки и швырять в лицо соблазнителю предложенные 5 фунтов. На них девушка сняла комнату в доходном доме неподалеку, купила платье в лавке подержанной одежды и начала жить дальше,
теперь уже как Кора Перл.
Найти любовника Коре не составило труда. В «Танцевальных комнатах Аргайл», куда стекались богатые повесы и хорошенькие девицы, на нее обратил внимание Роберт Бигнелл,
который и увез ее в Париж. После внезапного, но вполне закономерного отъезда Роберта Кора осталась во Франции одна. Возвращаться на родину ей не хотелось, тем более что французы уже роняли на нее плотоядные взгляды. Но Кора не желала размениваться по мелочам. Если брать любовника, так с титулом и бесконечной родословной.
Первой ступенью к успеху стала ее связь с Виктором Массена, герцогом де Риволи. Герцог не жалел денег на пылкую и взбалмошную пассию, она же сделала все возможное, чтобы пробиться в его круг. Кора наняла лучшего повара, устраивала званые обеды с неизменными фейерверками в саду, удивляла парижан роскошными экипажами. Хотя содержанка никогда не стала бы полноценным членом светского общества, у нее, тем не менее, был шанс провести время не только в компании аристократов, но и их жен. В салоны путь ей был заказан, зато никто не смел прогнать ее из Булонского леса, где она скакала на лошади наравне со сливками общества. Повсюду за ней следовал злобный шепоток жен и восхищенные вздохи мужей.
Интересно, что светский этикет старался хоть как-то оградить аристократок от выскочек вроде Коры. Если мужчина скакал рядом с куртизанкой, он уже не имел права приветствовать знакомых дам, дабы не привлечь их внимание к своей порочной спутнице. Как-то раз датский посол, будучи в компании известной куртизанки, поклонился проезжавшей мимо императрице
Евгении. Как тут удержаться? На следующий день императрица закатила в посольстве скандал.
Словом, или ты с нами, или с ними.
Слава жемчужной Коры росла день ото дня, о ее экстравагантности ходили легенды. Когда ее гость случайно разбил бокал из бесценного сервиза, хозяйка расколотила еще четыре —
пустяки, дело житейское. Другой поклонник потратил 1000 фунтов на орхидеи для Коры, а ветреная красотка разбросала их по полу гостиной и сплясала на них канкан. А чего стоит ее выходка с ванной, наполненной дорогим шампанским? А серебряное блюдо, которое внесли в столовую четыре ливрейных лакея и на котором улеглась обнаженная Кора на радость всем гостям? В общем, гостья из Туманного Альбиона идеально вписалась в развеселую парижскую жизнь. С ней стало даже веселее.
«Я никогда никого не обманывала, потому что никогда никому не принадлежала,
признавалась Кора в мемуарах. — Независимость была моим достоянием, моим главным
источником счастья, всем тем, что связывает меня с жизнью». Даже при наличии покровителя Кора встречалась с другими мужчинами, которых влекла ее беспечная чувственность, ее умение наполнить страстью и радостью каждую минуту жизни. Один герцог сменился другим, Корой заинтересовался и сам принц Наполеон, сын Жерома Бонапарта,
бывшего короля Вестфалии и брата Наполеона I Бонапарта. Но именно эта связь стала для нее
роковой: после Франко-прусской войны 1870 года Наполеон покинул Францию. Любовница навестила его в Англии, но встреча прошла неудачно: в лондонском отеле Гросвенор, где она сняла номер, куртизанку узнали и прогнали в угоду респектабельным постояльцам. Нет, уж лучше жить в легкомысленном Париже! Тем более что там у нее оставалось несколько домов и даже замок на берегу Луары. Если не предаваться излишествам, жить можно. С другой стороны,
зачем вообще жить, если не предаваться излишествам? Кора без них не могла.
Перелом в ее судьбе был связан не с непомерными долгами, а с очередным воздыхателем,
который, страдая от разбитого сердца и поруганных чувств, попытался покончить с собой прямо в ее особняке. Застрелиться не застрелился, только ковер испортил, но парижане прониклись таким сочувствием к бедняге, что жестокая Кора стала персоной нон грата. Поскитавшись по
Европе, она вернулась в Париж в конце 1870-х, где тихо доживала свои дни, пока не скончалась от рака желудка. По словам современников, она превратилась в вульгарную старуху, настоящее пугало для былых знакомцев, но вполне вероятно, что это лишь злопыхательство.
Групповой портрет содержанок был бы неполным без упоминания Кэтрин Уолтерс,
прозванной Скиттлз (Кегля) за то, что в молодости она подрабатывала в кегельбане.
Перебравшись в Лондон из Ливерпуля, Кэтрин обворожила аристократов красотой и приятным обхождением. Путевку в жизнь ей дала одна из платных лондонских конюшен, нанимавшая стройных наездниц, дабы те «выгуливали» их лошадей на Роттен-роу в Гайд-парке, где собирался весь цвет столичного общества. В первую очередь это была реклама лошадей, но некоторые прохожие заглядывались на наездниц. Умение держаться в седле, присущее аристократкам, ценилось и в представительницах демимонда. То был ключ от всех дверей.
Даже журналисты «Таймс» в 1860-х годах воспевали куртизанку Кэтрин, пусть и под прозвищем «Анонима». В то же время их конкуренты из «Дейли телеграф» скорбно качали головами: «Если уж говорить начистоту, то Гайд-парк, как и любое другое общественное
место, кишит бесстыдными особами. Продавая богатым бездельникам свои жалкие тела, они
великолепно одеваются на полученные деньги и катаются в дорогих экипажах. Среди этих
распутных существ найдется немало дочерей конюхов и берейторов, посему они отлично
управляются с плетью, которая в добрые старые времена легла бы на их собственные плечи».
Пока господа из «Дейли телеграф» возмущались, Кэтрин Уолтерс успела обзавестись покровителем. Им стал Спенсер Кавендиш, маркиз Хартингтон и наследник герцога
Девонширского. Маркиз называл любовницу «малютка Скитси», она его «Кав» или «Харти-
Тарти». О браке и речи быть не могло, а когда «Харти-Тарти» пришло время делать политическую карьеру, он покинул Кэтрин, хотя и не без щедрых отступных — за Кэтрин сохранилось ежегодное пособие в размере 500 фунтов. По меркам той же Коры Перл, сумма смехотворная, но у Кэтрин имелись и другие поклонники, включая принца Уэльского. В 1890-х она отошла от дел и остаток дней жила на свои сбережения, коих у нее было немало.
Как бы ни велик был соблазн закончить жизнеописание прелюбодейки моралью, описав ее страдания и, в идеале, покаяние, Кэтрин Уолтерс вряд ли порадует моралистов. Им лучше устремить свои взоры на другую куртизанку, которая пошла по стопам Марии Магдалины и как следует раскаялась. Уроженка графства Антрим, Ирландия, Лора Белл начала карьеру в
Белфасте, где служила продавщицей. В возрасте 20 лет она променяла Изумрудный остров на закопченный Лондон и устроилась служить в похоронную контору на Риджент-стрит.
Белокурая прелестница с небесно-голубыми глазами и фарфоровым личиком недолго прозябала среди гробов. Вскоре продавщица обзавелась богатыми покровителями, среди которых оказался принц Юнг Бахадур, непальский посол и брат махараджи. От принца Лоре перепало ни много ни мало 250 тысяч фунтов, которые у нее, разумеется, не залежались. Хотя щедроты заморского гостя шокировали лондонцев, следующая выходка Лоры Белл вызвала
настоящую сенсацию. В 1852 году куртизанка вышла замуж! Счастливым супругом стал капитан
Огастес Тистлетуайт, мужчина солидный и родовитый, хотя и не без причуд — к примеру,
дворецкого он подзывал не звоном колокольчика, а выстрелом в потолок.
Еще долго миссис Тистлетуайт транжирила деньги мужа (в 1878 году она предстала перед судом за неуплату долга), но на склоне лет увлеклась религией и превратилась в страстную проповедницу. Понадобился не один год, чтобы консервативное общество простило ей былые грехи, но двери начали перед ней открываться. Когда миссис Тистлетуайт проповедовала в
Шотландии, местные дамы даже приглашали ее в гости. Правда, детей заранее выгоняли из дома, а то мало ли что ей в голову взбредет.

1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   17

перейти в каталог файлов
связь с админом