Главная страница

Франц М.-Л., Хиллман Дж. - Лекции по юнговской... Мария-Луиза фон Франц. Подчиненная функция


Скачать 0.86 Mb.
НазваниеМария-Луиза фон Франц. Подчиненная функция
АнкорФранц М.-Л., Хиллман Дж. - Лекции по юнговской.
Дата18.09.2017
Размер0.86 Mb.
Формат файлаdoc
Имя файлаФранц М.-Л., Хиллман Дж. - Лекции по юнговской...doc
ТипДокументы
#14628
страница11 из 11
Каталог

С этим файлом связано 43945 файл(ов). Среди них: и ещё 43935 файл(а).
Показать все связанные файлы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
Глава 7.

Воспитание чувствующей функции

Школьное воспитание стремится, главным образом, развивать функции мышления и ощущений, хотя тесты умственных способностей, с их ориентацией на быстроту и догадливость, поощряют интуицию. Воспитание чувств, а именно вкуса, умения оценивать, строить взаимоотношения не является ядром школьного образования. Музыка, искусство, различные виды спорта, общественные клубы, религия, политика, театральное искусство - все эти занятия не входят в обязательную программу обучения, и их выбирают сами ученики. Где может пройти школу сердце? Возможно, не столь уж абсурдна мысль, что профессия психотерапевта обязана своим существованием всеобщему неадекватному и недоразвитому состоянию чувствующей функции.
Если бы наша обычная система воспитания обращала больше внимания на чувство, отпала бы острая необходимость в развитии чувствующей функции с помощью средств психотерапии. Руссо говорил: "Тот из нас, кто лучше всех может переносить радости и горести жизни, по моему мнению, лучше всех воспитан".
Воспитание рационального ума, вопреки заверениям теоретиков школьного образования, мало способствует развитию способности достойно переносить радости и горести жизни. Скорее справедливо обратное: воспитание рационального ума уменьшает нашу способность общаться с чувствами, так как чувство и мышление, по-видимому, как правило, развиваются друг за счет друга. Романтики понимали это и потому говорили: "Чувство может ошибаться, но поправить его может только чувство" (Гердер). Это утверждение отрицает превосходство доводов разума над доводами сердца и отражает романтическое отношение к классическому порядку. Подчиненную чувствующую функцию невозможно исправить с помощью ведущей мыслительной функции. Начиная воспитывать свои чувства, человек не прислушивается к голосу ведущих функций, так как их неодобрение, даже выраженное в мягкой форме совета, действует подавляюще. Чувству требуется воспитание через веру; оно начинает функционировать, только когда мы доверяем его действиям и позволяем ошибаться.
Душа работает над собственными ошибками, используя свою способность к саморегуляции. Она возвращает нас, особенно в сновидениях, в пору отрочества, когда проблемы чувства становятся более острыми, а учебные заведения, в которых мы провели так много томительных дней, оказались полностью неспособными разрешать эти проблемы. До наступления отрочества развитию чувства уделяется больше внимания; ребенку и многое дозволяется, и за ним и больше наблюдают. Но в пору отрочества, без посвящения в тайны взрослых, без четких запретов, инструкций, принятых форм поведения, мы оказываемся на свободе, в гуще мирской суеты, принося в нее собственные смятенные чувства.
Возвращаясь в сновидениях в отрочество, взрослый человек часто сталкивается с пробелами в забытых чувствах, когда эмоциональная жизнь только начинала открываться перед ним, а чувствующая функция приступала к дифференцированию, и ее оценки искажались незнанием и подавлялись страхом. Сновидения снова возвращают человека туда, где все шло неправильно, в ту же школу, но на этот раз - для воспитания чувств.
Здесь мы находим гомосексуальные и лесбийские связи и фантазии; повторяющиеся встречи с некоторыми учителями; высокие идеалы школьной влюбленности; людей, тривиальных и давно забытых, но настойчиво возвращающихся в снах из-за чувств, воплощением которых они являются. Мы не вырастаем из отрочества - что, по нашему мнению, является целью аналитического процесса, - а, скорее, обнаруживаем, что как бы растем в обратном направлении и возвращаемся в ожившее заново отрочество: песни, сценки, лица трогают наши сердца с необычайно живой, хотя и сентиментальной силой.
Первый шаг в воспитании чувства состоит в освобождении его от страха. Чувства сначала должны быть пойманы, удержаны в сознании и признаны именно чувствами. Так как чувствами занимается чувствующая функция, ей следует разрешить чувствовать то, что она чувствует на самом деле, принять и признать ее, не допуская вмешательства ведущих функций. Но вмешиваются не только они. Сама чувствующая функция оценивает содержание психического ограниченными мерками. Наши собственные застывшие моральные устои, дешевый вкус и нетерпимость работают против нас. Кажется, что чувство развивается, находясь в состоянии подвешенности и неопределенности, чтобы мы могли заново осознавать, а не привычно оценивать то, что чувствуем.
Воспитание чувств начинается с того момента, когда я начинаю доверять своему собственному, спонтанно возникшему первому чувству: ("Мне не нравится его лицо", "Во мне все смешалось", "Я ничего не чувствую", "Я просто сержусь, все меня раздражает") - независимо от того, насколько оно допустимо и приемлемо в коллективной системе ценностей. Подавляя простейшие чувственные реакции, я препятствую чувствующей функции дать их содержанию дифференцированную оценку. Например, если по нравственным соображениям я подавляю определенные чувства ("Я женат и не должен испытывать такие желания", "Это неправильно с моей стороны - ненавидеть его без всяких причин"), ничто в дальнейшем из них не сможет вырасти; они останутся в зачаточном состоянии и зачахнут. Или, например, когда при наступлении депрессии я говорю себе: "все мы иногда себя так чувствуем", срабатывает еще одно привычное клише, препятствующее выяснению специфических проблем, которыми вызвана эта депрессия.
Эти маленькие защитные приемы направлены на поддержание привязанности чувства к аффективным корням, потому что все новое, входящее в сознание, обладает потенциалом, заряженным эмоциями в большей степени, чем сама эго-система, иначе это новое нельзя было бы почувствовать и принять. Прежде чем приручить зверя, его нужно поймать. Прежде чем воспитание сможет начаться, должно существовать то, что нуждается в воспитании. Поэтому требуется ответственное отношение человека к чувствам, что бы он ни чувствовал, а не только ответственное отношение к идеалам, указывающим, как человек должен чувствовать. Такое ответственное отношение подвергает проверке идеалы человека: ведь требуется мужество и честность, чтобы принять все, что скажет чувство, после того, как его признают.
Характер человека определяется не содержимым его бессознательного (ведь в каждом из нас есть статистическая доля террориста, убийцы и извращенца), а тем, как он относится к этому содержимому.
Криминальный вывих, составляющий часть каждого комплекса, приводит чувство в состояние шока. Я могу проигнорировать этот шок и просто не почувствовать эту тень своей натуры. Или я могу играть роль социального работника по отношению к своим преступным наклонностям, пытаясь оказать помощь и понять их, или мое эго может выступить в роли судьи или полицейского. Наряду с "террористом", в нас сидит еще и "полисмен", энергично борющийся с любыми признаками насилия и не допускающий взрыва. Когда комплексы констеллируются и намечается серьезная конфронтация, человек способен до бесчувствия забивать их таблетками и вином, или отвлекать их внимание. То, как человек относится к своим антиобщественным и криминальным компонентам бессознательного, показывает его способность использовать свою чувствующую функцию.
Отсюда следует, что чувство требует психологического мужества. Существуют гражданское, физическое и интеллектуальное мужество и мужество души, вступающей в бой с самой собой. Познать содержимое своей души, обнаружить в своих комплексах разрушительные тенденции, испытать распад личности и собственную неполноценность - для этого необходимо немалое мужество.
Психологическое мужество - это мужество сердца; ведь можно рассматривать это качество как проявление эроса, стоящего на защите сердца, охраняющего и его щедрость, и его безрассудство. Мужество чувства по отношению к содержимому души, независимо от того, что оно из себя представляет, реализует оживший миф об Эросе и Психее. Эрос одаряет своей любовью и поддержкой все подавленные компоненты души. Чем больше мы защищаем эрос, тем большую психологическую силу мы приобретаем, демонстрируя тем самым, что эрос подвигает нас не только на утоление своих желаний, но и дает нам мощный жизнеутверждающий импульс. Мужество проявляется в готовности чувствующей функции принять все, что ее настигает.
Воспитание через веру и мужество может саботироваться аналитическим разумом. Мы начинаем анализировать то, что чувствуем, слишком рано пытаясь понять: почему, откуда пришло это чувство, что оно "означает". Затем, вместо того чтобы чувствовать, мы называем то, что чувствуем, проекцией и пытаемся "вернуть ее назад" или передать другому для "обсуждения". Мы делаем все что угодно, не обладая мужеством, которое позволило бы пережить неполноценность своей чувствующей функции.
Поскольку чувство имеет свои "плюсы" и "минусы", принятие его означает, что мы смиряемся также и с его отрицательными чертами: с хитростью, неприязнью, холодностью. Отрицательные чувства и их выражение в равной мере присущи чувствующей функции. Как говорил Руссо, "радости и горести жизни": не одни только радости. Обет, который дают вступающие в брак, точно устанавливает чувственные оценки и признает существование отрицательных чувств: "обещаем быть вместе в горе и в радости".
Вступление в брак обеспечивает нас сосудом для накопления отрицательных чувств любого сорта, в том числе и касающихся самого брака. Хотя мы можем наивно вступать в брак, вдохновленные порывами надежд, желаний и радостей, реальная семейная жизнь приносит плохое настроение, сарказм, угождение, мелочность, скуку и такую массу осложнений, вызванных отрицательными чувствами, что ее можно считать превосходным испытательным полигоном для чувствующей функции. На свете найдется немного мест, где имеется возможность развития длительных вынужденных взаимоотношений: место службы мы меняем, от соседей уезжаем, а любовь часто увядает под порывами холодного ветра. Но брак, кажется, идеально создан для выражения всех видов отрицательных чувств и дифференциации чувствующей функции. Тот факт, что брак, кажется, остается единственным прибежищем, в котором этим чувствам разрешено существовать, где их появление даже ожидается, заставляет задать вопрос: не вынужден ли в наши дни брак нести большую, чем причитающуюся ему долю отрицательных чувств (не имеющих других освященных мест обитания), и подавленных функций (которые нельзя показывать посторонним)? Существует старая шутка о чувстве, которое мужчина старательно накапливает на протяжении целого дня лишь для того, чтобы, придя домой, выплеснуть в жалости к самому себе на членов своего семейства. Из-за того, что в отношениях супругов расцветают отрицательные чувства, брак не может быть "успешным" в старомодном смысле, когда его сравнивали с прекрасным растущим деревом, которое любят и за которым ухаживают. И все же брак может оказаться успешным, если в нем смогут быть пережиты его отрицательные стороны, а чувствующей функции будут созданы условия для ежедневных упражнений. Брак дает чувствующей функции шанс для развития, потому что он, как обезличенный архетипический сосуд, стоит в стороне и гордо возвышается надо всем, что происходит между супругами. Этот сосуд может оказаться западней или клеткой, в которой женщина "задыхается", а мужчина рвется "на волю", но жизненный опыт свидетельствует лишь о прочности этой обезличенной структуры. Обет супружеской верности и преданности не подразумевает исключение подавленной части личности с ее предательскими, разрушающими чувствами; скорее, этот обет означает, что она тоже "вступает в брак", что ее впускают в дом, делят с ней ложе, встречают с доверием, а не с подозрением, давая супругам возможность в браке чувствовать то, что он или она действительно чувствует[10].
Воспитание чувствующей функции может оказаться для чувствующего типа даже более трудным, чем для человека с иной ведущей функцией. В конечном счете, ведущая функция трудно стареет; она представляет спокойную адаптивную систему, которая легко справляется со своими задачами, в то время как новые этапы развития личности обычно сопровождаются разрушением привычного, а в таких ситуациях на первый план имеет шанс выдвинуться подавленная часть личности. Чувство может распространяться на новые сферы жизни, на новых людей, новые интересы, новые занятия, но, если при этом не будет продолжаться дифференциация оценок, они не будут становиться более тонкими и человечными, сама функция не будет развиваться, будет только смещаться фокус ее внимания. Следовательно, чувствующим типам следует почаще приостанавливать действие своей ведущей функции, чтобы дать ей возможность развиваться. Мать чувствует, что ее сын ошибся, взяв в жены негритянку; жена замечает, какое разрушительное влияние оказывает на мужа его лучший друг; муж видит, какой бездарной тратой времени является общественная деятельность его жены. Каждое из этих суждений может привести к активным действиям. Но, приняв в расчет позицию сына, мать имеет возможность открыть для себя новые ценности. Осуждая друга мужа, жена упускает возможность познакомиться с имеющей свои ценности новой областью жизни, в которую ее приведет "недостойное" чувство мужа к его "недостойному" другу.
Функция может развиваться и в направлении, противоречащем ее лучшим оценкам. Это путь порока: Свифт, Бодлер, Пруст показали, какой потенциал развития чувства может быть открыт через извращение чувств, которые общественное мнение считает "хорошими". В обществе, в котором доминируют ценности протестантской религии, отдающие приоритет искренности, простоте и наивности, чувства, извращенные пороком, эстетством, иронией, излишествами, лукавством и другими подобными свойствами, по общему мнению, являются "плохими". Но мы должны постоянно помнить, что наше мнение о том, что представляет собой воспитанная чувствующая функция, убого и сентиментально.
В этом плане чувство может нуждаться в воспитании через ценности, противные общепринятым, например, через ложь. Правда не является только абстрактным принципом; она также отражает реальность конкретной ситуации, в которой играют роль различные ценности. То, что может казаться правдой с точки зрения анализа голых фактов, может оказаться ложью с точки зрения защиты более высоких ценностей или быть верным только в данной ситуации. Родители многое скрывают от своих детей и лгут им, и все же ожидают, что те всегда будут говорить правду. Можно сказать, что есть правда чувства и правда мысли, и иногда они не совпадают. Кроме того, мы имеем классические конфликты между Милосердием и Правосудием, Любовью и Правдой. Психологическая правда обычно двойственна, если не множественна - она имеет много сторон и включает в себя много правд. Гермес, предводитель душ, указывающий путь психологического развития, только появившись на свет, начал свою жизнь с кражи и лжи. Иногда человек обнаруживает, что то посвящение в психическую реальность с ее многослойной правдой проходит через особую ситуацию, в которой он обязан лгать и в которой его чувствующая функция внезапно сталкивается с конфликтами между велениями совести и требованиями психологической правды.
Эта проблема может оказаться для чувствующей функции трудной, если в ней не развилась изощренность и она не нашла связи между ценностями души и общественными ценностями. Чувствующий тип обычно воспринимает установившиеся ценности цивилизации, включая их в постулаты своей совести. Он ощущает себя частью закона и поддерживает учения об истине, сформировавшиеся в результате исторического процесса. Другой способ развития чувствующий функции - формирование самой связи с общественными ценностями. Спокойное и полное принятие их или абсолютное отрицание выражают реакцию подавленной функции, действующей по принципу "все, или ничего".
Всего несколько лет назад значительная часть психотерапевтических методик ставила своей целью приспособить экстравертное чувство к ценностям внешней реальности, сейчас же она обратилась к интровертным чувствам и стремится приспособить их к внутренним ценностям. Таким образом, произошел резкий поворот от экстравертной к интровертной чувствующей функции. Прежде мы приводили внутренний мир человека с его симптомами и эмоциональными потребностями к гармонии с работой, семьей, школой и обществом. Теперь мы отвергаем требование приноравливания личности к общественным требованиям, ради достижения гармонии со своими субъективными образами, эмоциями и идеями.
Однако может оказаться, что приспособиться к собственным субъективным требованиям так же трудно, как и к требованиям общества. Мои эмоциональные реакции и идеи могут принести мне самому не меньше неприятностей, чем другие люди. Развитие чувствующей функции связано также с обращением к "внутреннему", или психическому миру через чувства-фантазии. "Другие", с которыми человеку приходится иметь дело, также являются милыми славными людьми со своими комплексами, и насколько чувствующая функция может удовлетворять их потребности? Интровертный чувствующий тип держит свои ценности при себе, развивая реакции и суждения, связывая их с собственными фантазиями и заставляя время работать на него. Он вступает в контакт сначала со своими фантазиями относительно людей, а потом уже с самими людьми. Это отнимает много времени, поэтому чувствующие типы часто молчаливы, но в течение длительного молчания они обретают чувства безопасности и силы.
С другой стороны, не-чувствующие типы (иной психологической ориентации), не придавая значения тому, что происходит в их психическом мире - сновидениям, симптомам, фантазиям, депрессии, - или стремясь вкладывать в этот мир лишь отрицательные ценности, наносят вред самим себе. Они используют свое интровертное чувство только с целью саботировать самих себя. Такие люди стыдятся своих сновидений и считают тривиальными и пустыми спонтанно возникающие настроения и фантазии. Они сразу отмахиваются от этих настроений, не понимая, что настроения, как и эмоции, поддерживают нас. Им свойственно низко оценивать содержимое собственной души. Но ведь именно эти чувства-фантазии составляют образ моей натуры, и когда я оцениваю их, они придают мне цену, безопасность и силу. Без этого регулируемого интровертного чувства я рискую невзлюбить самого себя или самоутверждаться с помощью безраздельного себялюбия, именуемого инфляцией.
Очень часто в сновидениях нам являются образы, пробуждающие наши чувства. Эти бедные, никому не нужные, больные и деклассированные образы людей, появляющиеся в фантазиях, отражают состояние нашей личности и те ее стороны, внимания к которым требует чувствующая функция. В первой же беседе с образом своей анимы мужчина, который к тому времени уже в течение почти трех лет посещал аналитика, обнаружил, что этот образ требовал от него только того, чтобы он своим чувством признал его, т.е. оценил его, заботился о нем, и учитывал его мнение во всех своих действиях. Одна пациентка все время боролась с "мужчиной в темных очках", видевшим все в черном цвете. Этот образ из сновидения явился персонификацией ее беспокойств и депрессии. Она смотрела на него и на свои настроения сквозь его темные очки и воспринимала все отрицательные состояния только отрицательно. Но однажды во сне она, вместо того, чтобы ждать от этого образа исполнения ее желаний, спросила, что случилось с его глазами, почему он ослеп, почему страдает и что она может для него сделать. И тут же в ней стали происходить изменения. Изувеченный анимус, слабая анима, израненный герой, обиженный ребенок - все они требуют не только и не столько ампфликации [11] с помощью интуиции или осмысления с помощью мышления, сколько признания с помощью чувства.
Усиленное внимание аналитиков к отрицательным и подавленным чувствам основано на представлении, что пациент приходит к ним со своими пороками, инцестуозными устремлениями, тягой к насилию и тревогами - в результате мы забываем о существовании высших ценностей. Иногда в близких отношениях между супругами или отцом и сыном то, что их наиболее глубоко трогает и больше всего вдохновляет, остается "за кадром". Из круга семейного общения выпадают не только темные, но и светлые стороны. Усовершенствование чувствующей функции невозможно без проверки ее отношения к изысканности, нежности, экстазу, скорби. Вспышки эмоций, которые действительно трогают меня и убеждают мое чувство, дают мне жизненную силу и на которых держится вся моя жизнь как человека - разве они не принадлежат к сфере отношений? Разве они не должны выражаться так же, как моя ярость и болезненная депрессия? Разве нежность существует только при опущенных шторах, ярость - когда человек пьян, а слезы навертываются на глаза только на кладбище? В анализе часто случается так, что более глубокие или высокие чувства, такие, как любовь, вера в себя, стремление к спасению, способность искренно любить других, являются основной движущей силой. Мы - такие же жертвы подавления чувства бьющей через край радости, как и агрессии. Мы не можем прийти в слишком большой восторг, не испытав чувства вины и беспокойства.
В прежние времена великолепные, положительные чувства радости также составляли часть ритуала: во времена празднеств и карнавалов коллективные формы проявления чувств преподносились как божественные дары. С каким трудом достается нам высокая похвала, щедрый жест, или погружение в среду, в которой мы чувствуем себя абсолютно счастливыми! Мы не позволяем себе петь не просто из-за строгой пуританской морали или своего супер-эго, а потому, что не может петь наша чувствующая функция. На буржуазном мирском языке объективной психологии освобождение своих чувств является знаком духовной незрелости и инфляции (завышенной самооценки). Боги должны соблюдать дистанцию и не входить в наше жилище.
***
Создание атмосферы также относится к теме данных лекций. Чувствующая функция оценивает ситуацию. Она дает ей оценку, судит и выясняет, какие ценности вовлечены в данную ситуацию и могут привести нас к действиям, согласующимся с этими ценностями. Часто атмосфера разрушается из-за ее переоценки и больших надежд, или из-за недооценки ситуации, вызванной прошлыми ассоциациями, которые только отвлекают внимание от настоящего момента. Затем мы начинаем чувствовать, что все происходящее в комнате с этими людьми совсем не "то, что надо", а "то, что надо" происходит с кем-то другим, в другое время и в другом месте. Такие чувственные фантазии наносят вред настоящему моменту, не давая ему должной оценки. Сознание ценности реальной ситуации создает атмосферу значительности происходящего без вторичных усилий и атрибутов: украшений, обеда или нарядов. Одно внимательное отношение к собеседнику уже обеспечивает интенсивное общение.
Чувство в этом контексте заключается в осознании того, что происходит "здесь" и "теперь". "То, что надо" происходит там, где вы находитесь. В самой высокой степени такая атмосфера таинства и душевного подъема достигается во время богослужения. Атмосфера создается фокусировкой оценки на настоящий момент. Другую крайность представляют собой скучные семейные вечера и приемы, состоящие из клочков "интересных разговоров". Но в таких ситуациях также существует определенная чувственная атмосфера, и очень важно распознать, что же на самом деле происходит, и правильно на это отреагировать. Чувствующие типы знают, как следует относиться к происходящему. Они способны извлечь из ситуации самое лучшее, просто распределив должным образом свое внимание. Они могут не дать развиться тому, что считают неуместным, и тем же способом манипулировать беседой, давая оценки и демонстрируя либо свой интерес к обсуждаемому, либо его отсутствие.
Реакция на ситуацию затрагивает не только разум, но и все тело. Она проявляется в принимаемой позе, в ощущениях различных органов: желудок реагирует на страх и возбуждение; кровь отливает от рук и ног, и они холодеют; продолжительное напряжение вызывает изнурение и истощение всего организма. Сами по себе эти реакции являются сенсорными, но именно чувство оценивает их и выносит свое суждение.
Воспитание чувствующей функции включает также соблюдение объективных правил отношений. Например, существуют правила отношений между гостем и хозяином, старшим и младшим, господином и слугой, между друзьями, даже между мужем и женой. Во многих культурах эти формы проявления чувства разработаны до мельчайших деталей. Они определяют архетипические состояния чувств, применимые и в других ситуациях, даже метафорических и мистических, как, например, чувство невесты к жениху или чувство "гостя" или "слуги".
Оказывается, довольно трудно соблюдать такие объективные правила, особенно если они являются иерархическими. Занимать позицию высшего лица, не проявляя надменности и не поощряя раболепия; отдавать приказания, не обращая их ни в просьбу об одолжении милости, ни в команду; соблюдать сыновнее послушание, не уступая требованиям семейного комплекса, - все это находится за пределами наших обычных возможностей и в обществе демократического индивидуализма не является целью воспитания.
На первый взгляд может показаться, что эти правила имеют мало общего с чувством, особенно с чувством любви. Ведь если следовать заповедям любви (или Иисуса, или Афродиты), она, как и смерть, является великим уравнителем и уничтожает все формы объективного порядка. Любовь, как и эмоции, противостоит всем структурам и функциям сознания, даже чувствующей функции. Этот аффект или любовные эмоции могут влиться в чувствующую функцию и трансформировать ее, но не могут ее заменить. Любовь архетипична, она принадлежит Богам и дарована ими смертным в виде Эроса. Agape и caritas (христианская любовь и милосердие) тоже ассоциируются с религией, то есть также являются добродетелями, дарованными человеку свыше. Но чувство не зависит от Богов; оно - не сила, а осознание, не искупление, а инструмент. И как ни странно это звучит для приверженцев любви, мы можем чувствовать и воспитывать чувство, не любя, но не можем любить и воспитывать любовь, не чувствуя. Любовный аффект означает упрощение, чувство - дифференциацию. Там, где любовь объединяет путем сплавления в единое целое, чувство соединяет, сохраняя различия. Модели дифференциации закодированы в формах чувств, которые выдерживают натиск любовных эмоций. Коммуны, идеи братства всех людей, утопические общества, основанные на принципе любви, - все они рушатся из-за ошибочного представления о том, что любовь все побеждает и способна заместить чувства.
Противоречия между классическими и романтическими взглядами в меньшей степени выражают различие между головой и сердцем, чем различие между чувством и любовью, между бесчисленными вариациями тонких оттенков чувства и бесчисленными волнами любовных эмоций, размывающими стены между тем и этим, правильным и ошибочным, безобразным и прекрасным, вами и мной. Влюбляясь, мы можем перевернуть все ценности, и достигнуть вершин, находящихся выше добра и зла. Чувствующая функция как функция сознания обладает различающим аспектом Логоса, цель которого - победить Великую Богиню, которая могла бы покончить с различением и разделением. Следовательно, воспитание чувствующей функции не обязано идти по дороге любви, как учат нас сентиментальные романы и романтические мечты подавленной чувствующей функции.
Опыт говорит (аналитический перенос может служить тому примером), что любовь способна содействовать и действительно содействует значительному развитию чувствующей функции, и на этом следует остановиться подробнее. Любовь влияет на чувствующую функцию не прямо, а косвенно. Прямое влияние, ошибочно принимаемое за подлинное развитие чувства, вызывает внезапное появление множества положительных чувств. Но способы их выражения, определяющиеся сильными любовными эмоциями, могут оставаться слишком субъективными и искажаться характерными для любви преувеличениями. И даже когда такие положительные чувства и способ их выражения вполне адекватны, их можно рассматривать скорее как дар самой любви и архетипическую ритуальную составляющую поведения любого влюбленного человека, составляющую безличную и бессознательную. Настоящее развитие чувствующей функции, являющееся результатом косвенного влияния, наступает позже, когда чувство начинает длительную работу по оценке и дискриминации происходящего. Оно сортирует чувства и взвешивает все "за" и "против". И только затем наступает время для усовершенствования самой чувствующей функции. Большую психологическую роль в этом процессе играют любовные письма, любовные стихи и любовные дневники. Любовь поставляет чувству пищу, которая часами мечтательно переваривается. А расширение границ терпимости и понимания других людей любовь дает на поздних стадиях своего развития.
Главный воспитательный эффект, который любовь оказывает на чувствующую функцию, заключается в том, что, пережив этот опыт, мы начинаем доверять собственным чувствам. Это и есть воспитание чувствующей функции через веру, воспитание, о котором упоминалось выше. Любя, мы рискуем нашим чувством и доверяем его действиям. Любовь не только открывает двери сонму нежных, комических, диких, экзальтированных чувств, она также предоставляет безопасное место, где эти и другие, более незрелые и более сомнительные чувства могут быть приняты с доверием. Любя, мы ценим даже слабые, собственнические, тщеславные и цепкие чувства. Независимо от их проявлений, мы верим в них и доверяем им, потому что они являются частью нашей любви. Оказавшись в ситуации, в которой эти чувства принимаются, мы сами обретаем способность их принимать. Доверие, которое оказывает нам другой человек, учит нас доверять себе как человеку. С этой верой приходит и чувство искупления: наши чувства, наше сердце становятся "добрыми", и даже раны, нанесенные чувству в детстве и отрочестве, могут быть открыты, пережиты и вылечены. Влюбляясь, мы снова становимся молодыми, частично из-за того, что любовь возвращает нас к этим неясным, но кровоточащим ранам, нанесенным отрицательными чувствами, которым теперь мы можем найти место в структуре отношений и тем самым избавиться от них.
Любовь порождает такое изобилие чувств, что чувствующая функция начинает констеллировать (инициировать формы), иначе мы не смогли бы в них разобраться. При каждой встрече влюбленных чувствующая функция подвергает любовь испытанию. Ее невозможно заменить никакой другой функцией: мы не можем найти выход из лабиринта любви, обдумав весь путь или двигаясь на ощупь. Вследствие того, что влюбленность стремится устранить все различия в чувствах, от чувствующей функции требуется помощь в организации любви. Опыт влюбленности, когда человек оказывается в плену собственных чувств и зависит от своей чувствующей функции, служит неоспоримым, убедительным доказательством ее существования как независимого, незаменимого психологического посредника.
Личные отношения требуют личного чувства. Здесь следует подчеркнуть значение малых величин. В этом смысле можно поучиться у мистиков. Мы склонны верить, что великие мистики занимаются глобальными космическими проблемами, однако на самом деле обычно они говорят о малых вещах, даже очень малых. С помощью чувствующей функции они сводят интеллектуальные проблемы к насущным, обыденным вопросам естественных потребностей человека. Их могут рассмешить самые тривиальные события. Наши испорченные чувства пренебрегают мелочами, не обращают внимания на малые ошибки, которые мы совершаем, идя по жизненному пути. Затем реальность оборачивается к нам своей горькой стороной: можно испортить себе жизнь, упустив скромную возможность, подсказанную чувством, или своевременно не вскрыв маленький раздражающий гнойничок. Пренебречь малым - значит пренебречь своей чувствующей функцией. Поэтому личные чувства следует выражать в малых формах: в виде личных любезностей, в обмене личными впечатлениями, личными замечаниями о том, что именно нравится нам в другом человеке. Чувствующая функция, признавая достоинства другого человека, укрепляет их, дает ему веру в себя. Личное чувство выражается также глазами, голосом, движениями рук. Переход от одной функции к другой часто достигается сменой интонации. Когда анимус командует, а анима жалуется, чувствующая функция обычно медлит, хотя и может притвориться активной. Чувствующая функция может проявить себя взглядом, недаром существует выражение "посмотреть друг другу в глаза". Иногда руки говорят больше, чем слова: ими жестикулируют, их агрессивно сжимают в кулаки, ими успокаивающе гладят больного.
Использование имен когда-то выражало личные чувства, но, как и многое другое, постепенно утратило эту функцию. В "примитивном" обществе обращение по имени обычно строго регламентируется ритуалом. Человек нередко имеет несколько имен, а обращения к членам семьи связаны с соответствующими формами семейных взаимоотношений. В немецкоязычных странах форма обращения строго дифференцирована по степени близости отношений. К человеку обращаются по титулу и фамилии, а иногда по имени. Кроме того, в немецком языке существуют местоимения "Du" (ты) и "Sie" (Вы) [В современном английском языке существует только одно местоимение: "you" - "вы".], каждое из которых имеет много оттенков. Одна из легенд гласит, что только Бог знает наши подлинные имена, но в современном обществе мы произносим их при первом знакомстве. Произнесение имени другого человека является архетипическим выражением чувства. (Оно означает интимность; так например, один мужчина, в первый раз поцеловавший любимую женщину, увидел во сне свое имя, выгравированное на ее языке.) У Пруста есть отрывок, в котором рассказывается о том, что, когда его возлюбленная в первый раз произнесла его имя, он почувствовал себя так, как если бы очутился голым у нее во рту.
***
Существующие правила взаимоотношений узаконены в манерах. Изучение манер означает изучение форм выражения чувств. Это тезис можно оспорить, заметив, что между тем, что человек чувствует, и его манерами может быть мало общего. Может даже показаться, что манеры мешают выражению чувств, так как появление чувства означает прорыв к искренности, отбрасывание всех манер, выход на свободу того, что человек "чувствует на самом деле". Проблемы человеческих контактов между черными и белыми, между революционерами и представителями истеблишмента достигли такой степени непримиримости, при которой манеры могут вызвать только смех. Пренебрежение манерами в исторические периоды насилия выявляет различие между чувством и аффектом. (Хотя нельзя утверждать, что чувство не может стать проводником агрессии, жестокости, промывания мозгов или исполнения законов военного времени.)
Манеры, в лучшем случае, могут оказать сопротивление только аффектам, но не чувству. Чувства, кажущиеся в сравнении с манерами, слишком личными, выявляют их неадекватность, утрату ими связи с целями, для достижения которых они появились. Но манеры, как уже отточенные временем, так и только что рожденные, придают чувству форму, в которой оно может быть понято и воспринято. Они предоставляют каналы для передачи чувств. Даже такие проявления отрицательных чувств, как оскорбление и раздражение, могут быть выражены в приемлемой манере. Искусно используя их, мы способны вызвать оцепенение, унизить, обидеть, высмеять, или, покрасовавшись, вызвать зависть. То, что манеры со временем становятся все суше, что они отражают только персону человека, что они становятся слишком изысканными и утрачивают содержательность и связь с чувствительностью, - все это лишь подтверждает начальный тезис данной главы: чувствующая функция находится в состоянии распада. Обычным признаком психологического распада является расщепление на полярные части. На одном полюсе мы имеем грубые, но наполненные содержанием чувства, а на другом - манеры, лишенные всех своих функций, кроме функции самозащиты.
Для нового открытия архетипического значения манер как необходимых и жизнеспособных каналов, а не защитных крепостных рвов, восстановим их ритуальность и придадим каждодневным небрежным действиям характер церемонии. Тогда мы прочувствуем простейшие аспекты обычного образа жизни и будем знать, как следует себя вести и чего можно ожидать. Манеры дадут нам образы действий. Без них мы должны тратить время на придание каждому необычному событию соответствующей формы или отказываться от всех чувственных усилий, отдав их под опеку демократической общности чувств, которая всегда поможет "понять, что я имею в виду". ("Всеобщий хаос сознанья /сумятица чувств" - разве Эллиот не относил эти строки к распадающимся манерам?) Навязчивая тревога, с которой мы встречаем ежедневно возникающие проблемы чувств (к выгоде рекламодателей и различных советчиков, наживающихся на нашей нерешительности), - вот результат того, что формы выражения наших чувств ушли в область бессознательного. На место отжившего ритуала приходят бессознательные навязчивые импульсы.
Манеры архетипически связаны с нуминозностью; в их содержание входит и отношение к власти. Наиболее разработанную форму они имеют в местах сосредоточения власти: в церкви, в армии, в правительственных учреждениях. А также там, где происходит соревнование или существует риск: в суде, в спорте, на борту корабля, в операционной хирурга. Обычно манеры ассоциируются с ошибочным представлением о церемонии как о чем-то безжизненном, искусственном. Но "инсценированность" манер демонстрирует нуминозность всей жизни - архетипическую власть, которая, подобно Богам, присутствует в каждой ситуации, драматизируя ее. Следовательно, оживляя манеры, мы могли бы вернуться к архетипическому смыслу общественных ситуаций, менее личному и более нуминозному, когда все, что мы говорим и делаем, благодаря ритуалу, выходит за границы нашей индивидуальности.
Манеры являются частью приспособления. Как можно прочесть у Юнга, экстравертное чувство первоначально направлено на достижение согласия, договоренности, компромисса. Внешние ценности легко распознать и к ним легко приспособиться. Приспособление использует такие чувственные приемы, как присоединение, участие, совместная деятельность, помощь и подтверждение внешней общественной реальности. Более того, приспособление позволяет избавиться от скованности, надменности, отстраненности. Растворение в безличном коллективном бессознательном не обязательно происходит в результате сильных личных переживаний, связанных с любовью, искусством, массовыми действами или религией. Оно также может произойти в результате подчинения требованиям коллектива, так как коллектив сам является архетипом и ареной действия всех архетипических сил, присутствующих в психическом. Приспособление к требованиям коллектива превращает нас в маленькую статистическую единицу. Человек на самом деле становится одним из миллионов, и проявление человечности и творчества становится зависящим ото всех. Как ни угрожающе это выглядит с точки зрения романтического индивидуализма и мифов о героических личностях, жизненный опыт заставляет нашу чувствующую функцию приспосабливаться, не рассуждая, и подчиняться, не вникая в суть.
С точки зрения современного анализа приспособление означает уместное поведение, "примерность", о которой говорил Платон, "правильное поведение", согласно "Книге Перемен" (I-Ching). To обстоятельство, что такая простая истина возведена в высший жизненный принцип, показывает, в какие глубины может нас увести проблема чувствующей функции. "Уместность" - слово, которое мы любим использовать, описывая развитую или ведущую чувствующую функцию и которое характеризует индивидуальный стиль и тактичное поведение.

Стиль и чувство своевременности также принадлежат к объективным формам чувства. "Стилизованное" означает то же, что и "манерное" ; стилизуются экстравагантные формы разложения экстравертного чувства, когда оно иссякает, стремясь к повторениям, настойчивости и орнаментации. Обычно орнаментация начинается с простых символических надписей, вызванных сильными эмоциями, а позднее вырастает в арабески и завитушки в стиле рококо. Подобным образом стилизуется и чувство в поздней фазе развития страсти. Тем не менее, оно остается в сфере чувств. (Слишком легко мы отвергаем манерность как нечто хрупкое, дешевое и сентиментальное, забывая о том, что в ней тоже отражаются чувства и качества человека.)
Но стиль - нечто большее, чем стилизация. Стиль - это счастливый союз индивидуального чувства с внешними ожиданиями, к которым ему удалось приспособиться. Это - сама чувствующая функция, высвечивающая личность, подобно тому, как хрусталь бокала высвечивает цвет вина. Или это сама личность, пропущенная через чувствующую функцию таким образом, что все соответствующее ее стилю согласуется и с внутренней правдой чувства, и с внешним миром. Стиль невозможно купить в модном магазине, ему даже нельзя обучиться, хотя им страстно хотят овладеть все, кто стремится к воспитанию чувств. Это стиль писателя, которому прилежно подражает юный поэт; стиль лектора, который пытается имитировать студент; стиль психоаналитика, который переносит на себя пациент; стиль светской дамы, за которой весь вечер в завистливом молчании наблюдает молодая девушка.
Когда Альфред Адлер говорит о стиле жизни пациента как о ключе к определению природы его невроза, он находится на верном пути, потому что именно стиль жизни показывает, насколько личность владеет своими чувствами, как окрашивает ими содержимое своего сознания, какими ценностями определяется его жизнь. Как мышление находит свое выражение в методическом порядке, так и чувство находит выражение в стиле. Как стиль определенного исторического периода выражает модальности чувства эпохи, так и личный стиль раскрывает чувственную жизнь человека. Если стиль не изменяется в соответствии с переменами, происходящими в жизни человека, и с историческими переменами, влияющими на моду, он становится стилизацией и превращается в карикатуру. Чем меньше бросается в глаза стиль человека (чем менее он стилизован), тем в большей степени он является отражением его личности, тем с большим основанием можно рассчитывать на цельность его чувств, на то, что его манера чувствовать неотделима от него самого. Стиль такого человека гармонирует с целостностью его личности. Собственный стиль в живописи или литературе - высшая цель художника или писателя, то, что помнят дольше всего. Всем прочим можно дать такой же совет: найти себя - значит найти свой стиль, свой способ жизни, окрашенный чувством.
Такт или ощущение своевременности, как корона, венчает чувство, которое мы назвали уместным. Экклезиаст эту мысль формулирует просто: всему свое время. Действительно, все приходит в свое время. Быть может, обладать чувством просто значит обладать тактичностью, делать все своевременно. Юмор полностью зависит от такта, а музыка является ритмическим искусством. Чувствующая функция воспринимает сигналы времени: например, посещение больного в госпитале должно быть не слишком кратковременным, но и не слишком долгим; нужно почувствовать момент, когда надо встать и уйти. Чувство скорее определяется не количеством, а качеством времени, уделяемым другому человеку. По этой причине встревоженное чувство (например, чувство вины, порождаемое материнским комплексом) искажает чувство времени, и время, которое человек уделяет другому, содержит лишь крупицы чувства.
Время обладает качеством - или само является качеством. Это не что иное, как последовательность бесконечно тикающих одинаковых минут, исчезающих в вечности. Развитие ощущения времени достигается чувственным осознанием момента и его индивидуального отличия от отрезка времени, отсчитываемого часами наших мыслей. Момент может быть долгим или коротким, в зависимости от того, каким его сформирует чувство. Моменты имеют размеры: бывают длинные моменты, большие моменты, и моменты настолько заполненные событиями, что в них невозможно найти себе место. Чувство придает времени форму, разбивая его на отрезки, различающиеся эмоциональной окраской. Эти отрезки не лежат на непрерывной ленте, на которой семь часов следуют за шестью часами, а те, в свою очередь - за пятью. Организация чувством времени, его группировка напоминает рост дерева, и корни сегодняшнего дня могут уходить в какой-то день прошлого лета, а не во вчерашний, принадлежащий совсем другому растению. Таким образом мы подбираем старые отношения на том же месте, где их оставили. Именно поэтому для развития чувства столь существенна непрерывность.
По истечении некоторого времени чувствующая функция может измениться, а может остаться прежней. Когда мы долго и неумело пользуемся какой-нибудь вещью, то начинаем на нее обижаться. Но иногда во время такого периода чувствующая функция находит новую связь и дает другую оценку произошедшему событию, и тогда мы ее прощаем. Воспитание чувства невозможно без мужества, позволяющего вынести свои недостатки, неизменные в течение долгого времени. Так чувствующая функция обучается терпению. Как долго терпеть и когда пора начать действовать - это вопрос чувства времени, и для человека нет лучшего советчика, чем "внутренний голос" его чувствующей функции, которому нужно доверять.
Нашими действиями может руководить и то влияние, которое мы оказываем на других людей. Нам не дано видеть себя со стороны, но мы способны, наблюдая за лицом другого человека, слушая его голос, определить, какое влияние мы на него оказываем. Чувствующий экстраверт способен заставить другого человека хорошо себя чувствовать. Он хвалит, говорит комплименты, оказывает помощь, сглаживает шероховатости, замечает нужды собеседника и может его ободрить. И можно также следить за результатами своих действий: что мы внесли в комнату, войдя в нее? Что прозвучало в нашем голосе, кроме слов? Какой страх мы нагнали на присутствующих? Вызвали ли у кого-нибудь смех, или людям пришлось все время защищаться, чувствуя себя виноватыми? Пролетело ли время незаметно или медленно тянулось?
Может быть, чувство, по существу, - это только время, уделяемое определенным вещам, а последним цветком в букете человеческих чувств, как говорят мистики, является терпение или искусство промедления. За пределами быстротечного чувства анахата [12] (апаhata) существует медлительность без депрессии и легкость без собственной переоценки. Если у меня для вас нет времени, это означает, что я не придаю вам большого значения. Когда мы выясняем, чему и кому человек уделяет свое время, то многое узнаем о его чувствах. Время, отданное другому, может определить и обращенное к нему чувство.
Традиционные формы воспитания чувства - манеры, стиль, чувство времени, личные взаимоотношения, брак, чувства-фантазии, влюбленность - демонстрируют методы, которые применялись всегда. Они свидетельствуют о том, что воспитание чувства не нуждается в специальных программах. Я с сарказмом отношусь к популярному движению группового воспитания чувств, и вовсе не потому, что чувствующая функция не нуждается в развитии, но потому, что отправная точка приверженцев этого метода - наложение обязательств на саму жизнь. Они занимаются техникой. Это - еще одна форма протестантизма, каждый адепт которого "завоевывает" любовь ближнего, испытывая обманчивый энтузиазм самосовершенствования. В этих группах, прививающих чувствительность, не остается места угнетающему признанию устоявшихся привычек и пределов любви, личности и преобразований. Кроме того, они преувеличивают значение личного и сиюминутного, в то время как чувствующая функция нуждается в длительном существовании, во взаимоотношениях с объективными ценностями и с обезличенной реальностью. Мы заблуждаемся, веря, что эти группы принадлежат Эросу, потому что этот Бог поражает людей своими стрелами, соединяет их в пары и, устанавливая между ними близкие отношения, явно ставит интимное выше общественного. Эрос развивает чувства с помощью различных обличий любви: pathos (вожделения), hymeros (желания), anteros (взаимности), philia (человеколюбия), agape (христианской любви) и caritas (милосердия). До сих пор неясно, кто из Богов вызвал к жизни эти группы, но доподлинно известно, что начинались они как лечебные. Они появились благодаря нездоровой ситуации, и чувства, развившиеся в такой обстановке, следует считать хотя бы частично связанными с истоками этого вида групповой терапии, точно так же, как чувства, проявляющиеся в аналитической практике, отражают психопатологические корни, из которых вырос психоанализ. Новые виды групп возникают из-за того, что традиционные формы общения - застолья, банкеты, проституция, борьба, скорбь, заговоры, танцы - утратили свое значение, и требуется чем-то их заместить. По крайней мере, эти группы предлагают замену, в которой задействована определенная патология. Нам еще предстоит увидеть, каким будет в них воспитание чувств.
Чувству присущи многие психопатологические отклонения. Действительно, такие искажения чувствующей функции, как истерические реакции или шизоидная амбивалентность, являются главными критериями психопатологии вообще. Психопатия, например, определяемая как отсутствие морального ощущения или "нравственное безумие", по-видимому, связана с особенностями чувствующей функции. Эти явления описаны в любом учебнике психопатологии и психиатрии.
Но существуют и другие особенности чувствующей функции, привлекающие внимание. К ним, например, относится избегание (уклонение). Некоторые из нас обладают характерной чертой - стремлением скрыть свои чувства. Когда разговор подходит к чему-нибудь слишком личному, мы часто, стиснув зубы, произносим классическую фразу жителей Новой Англии: "Я предпочел бы об этом не говорить". Или же, напротив, для достижения катарсиса мы проявляем свои чувства в группах, возбуждаясь их открытием и выражением, но избегая их последствий.
Мы можем также обратиться к Восточным традициям, превосходно избегающим развития чувства. Аранжировка цветов в манере японских мастеров или трансцендентная медитация имеют мало общего с реальными проявлениями чувствующей функции. Мы могли бы больше сделать для ее развития, формируя эту функцию на культурной основе путем изучения творчества Готорна, Харди, Эмерсона и Джона или Карла Весли (специально для протестантов) или проводя время в Кентукки или Канзасе (а также со своими родителями). И то и другое принесло бы больше пользы, чем посещение какого-нибудь ашрама, в котором способы выражения чувств не имеют ничего общего с нашими. Восточный путь обходит стороной дифференциацию личного чувства, замещая его коллективным спокойствием и самоконтролем. Чужая культура может служить фоном для контрастных стилей. Генри Джеймс показывает американский стиль выражения чувств, перенося место действия в Париж. Поэтому, читая французскую литературу или смотря итальянские фильмы, мы более тонко чувствуем наши различия. Принятие иностранной культуры и ее стиля выражения чувств обеспечивает нас коллективной формулой (люди присваивают себе буддийские имена и одеваются в сари), но от воспитания чувствующей функции при этом мы уклоняемся.
Обычно мы избегаем чувства, перекладывая его на кого-то другого: на партнера по браку, на лучшего друга, секретаря, декоратора интерьеров или на аналитика, "ведущего" нас и объясняющего, как следует возвращаться домой и относиться к детям. Иногда мы избегаем чувства, переживая его внутри себя с преувеличенной интровертностью и никогда не проявляя его внешне на людях, в своих оценках и вкусах, или, наоборот, мы живем со столь интенсивным внешним проявлением чувств, что таким образом избегаем отчаяния и хаоса нашего личного субъективизма.
Можно напомнить, что человек с хорошо развитой чувствующей функцией всегда установит, что именно важно в его субъективном и/или объективном мире. Остальные же люди сталкиваются с проблемами при определении того, что для них важно. Мы или недооцениваем себя, или переоцениваем, а отсутствие понимания того, что имеет наибольшее значение, отправляет нас в погоню за счастьем. Мы не довольны ни собой, ни нашим положением. А чувствующие типы, даже когда они обеспокоены идеями, абстракциями, планами и встречами, могут быть довольными, даже глупо самодовольными, потому что их чувства делают ценными и важными их духовное содержание, взаимоотношения и обстоятельства. Таким образом, чувствующие типы оказываются в большей безопасности и меньше поддаются влиянию опасного любопытства, бунтарских порывов и жажды перемен.
Барьер, существующий в функции между ее экстравертной и интровертной сторонами, может оказаться ответственным за все те странные явления, которые относят к проявлениям расщепленного чувства. Подавленная функция уходит в подполье. В результате мы утрачиваем доступ ко многим нашим чувствам; они исчезают вместе с функцией, и я не знаю, что чувствую, и не могу выразить чувство, не загнав себя в особый вид расщепленного состояния. Вместо того чтобы сказать: "Я желчный, скупой, сухой человек" или "Я хочу тебя", или "Мне нравится сидеть в этой комнате", мы разносим во времени наше чувство и его выражение, говоря: "Я часто так себя чувствовал", или "Когда я был ребенком, то всегда хотел...", или "Когда-нибудь в старости я стану любящим и добрым". Там, где мы находимся, наших чувств нет, а там где находятся наши чувства, нет нас. Мы отделили себя от своих чувств. Когда женщина после десяти лет супружества спрашивает мужчину: "Ты меня любишь?", ее вопрос содержит не столько сомнение (оно не исчезнет, какой бы она ни получила ответ), сколько попытку связать мужа с его чувствами. Необходимость ответить заставляет его почувствовать, что он чувствует в данный момент, и оказаться в том месте, где находятся его чувства.
Расщепленное чувство проявляется и в других формах. Некоторые люди выражают свои чувства только в письмах, находясь далеко от адресата; оказавшись визави, они теряют дар речи. Другие обретают свои чувства, только посидев в одиночестве в темной комнате, а затем написав что-нибудь или поиграв на рояле. Кому-то приходится пользоваться иностранным языком, как это описано в любовной сцене в "Волшебной горе", где Томас Манн отбрасывает свой родной немецкий и заставляет героев говорить по-французски. Кто-то обнаруживает, что его любовные фантазии пробуждаются только при виде плакатов, рекламирующих путешествия в далекие страны, или при воспоминании о любовнице-иностранке, или при мыслях о чем-то, связанном с будущим, или с давно прошедшим столетием, в котором ему хотелось бы жить. Чувство у таких людей всегда возникает в другом месте и в другое время: "не здесь", - говорит она, "не сейчас", - говорит он.
Теперь, заканчивая лекции, я полагаю, что критическая проверка мужества касается психопатологии чувства, а именно тех его аспектов, которые не поддаются иллюзии воспитания. Части чувства никогда не менялись и никогда не изменятся, а в полный комплект входит алхимическая грязь, то есть обычная грязь, выброшенные отходы неисправимых и неискупаемых слабостей человеческого чувства. Сатурн тоже правит душой, и установленные им пределы разрушают иллюзию того, что все поддается развитию.
Мы дали себя увлечь чем-то вроде подавленной философии чувства, утверждающей, что все в человеческой природе может быть улучшено, или связано в одно целое, или осознано. Над анализом навис невидимый знак с надписью "рост" (или "трансформация"). С помощью этой оптимистической философии чувства мы платим дань неискренности чувствующей функции. Смутность идеи вполне устраивает неточность самой подавленной чувствующей функции (или подавленного мышления чувствующего типа), снабжая нас удобным и гармоничным представлением о том, что все, что ни случается, в конце концов приводит к добру, является частью нашего роста, частью процесса индивидуации.
Но мы знаем из опыта собственной жизни и из наблюдений за жизнью других, особенно тех, кто старше нас, что в области чувств имеются ужасные, неисправимые провалы. Это ненависть, с которой "следовало бы" давно покончить, мелочность и подлость, бездействие в критические моменты, перенос страстных желаний в старость, незалеченные раны, непризнанные предательства, постоянно творимая жестокость. Эллиот в ("Литтл Гиддинг" из "Четырех квартетов", London, 1944) описывает "...плоды, которыми под старость Ты сможешь увенчать свои труды".
"Один из них -...тиски переоценки

Всего, что ты содеял и кем был;

И запоздалый стыд за побужденья -

Ведь все, что ты вершил другим во благо,

Как выяснится - сделано во вред".
[Перевод С. Степанова

(Т. С. Эллиот, "Избранная поэзия",

Санкт-Петербург "Северо-Запад", 1994, стр. 96),]
Хотя болезненные психопатологические чувства остаются с нами до конца жизни, у нас есть для них подходящее место - это дружба. В древности дружба рассматривалась как одно из прекраснейших достижений человека, как нечто редкое и припасенное на последнюю часть жизни. Дружба не может существовать под невидимым знаком трансформации; друзья предназначены не для того, чтобы совершенствовать друг друга, они принимают друг друга такими, какие они есть, со всеми их недостатками. Дружба предлагает чувству условия, в которых могут быть раскрыты и признаны постыдные подавленные чувства. Переживания прошлого и боль старых ран могут быть спокойно пережеваны. Даже анализ не предлагает патологическим чувствам такого теплого прибежища, как дружба.
Но и дружба остается на уровне личных чувств. А душа человека по-прежнему нуждается в обезличенном удовлетворении. До тех пор, пока наша культура не восстановит гармонию с главными архетипическими силами жизни - с ежедневными ритмами и временами года, пометами времени в биографии, с духом, присущим каждому месту, с предками, потомками, семьей и нацией, с историческими событиями и смертью, приняв условия Богов и Богинь, управляющих нашими судьбами, - наша чувствующая функция останется подавленной, даже патологической, в одном существенном отношении. Потому что она лишена светским миром, в котором нам суждено жить, ценностей архетипической реальности и связи с ней нашего существования.
[10] сравни А. Гуггенбюль-Крейг. Брак умер - да здравствует брак! СПб. Б.С.К. 1997
[11] Амплификация - уточнение и прояснение отдельных образов в сновидениях и продуктах изобразительного творчества с помощью прямой ассоциации в соответствии с материалом гуманитарных дисциплин (символогией, мифологией, этнологией, фольклором, историей религии и т. д.) - (Прим. рус. ред.)
[12] Анахата (санкр.) - согласно восточным эзотерическим учениям, один из центров высшего сознания человека. Является "вместилищем" предшествующего опыта всех прожитых человеком воплощений, где синтезирован сокровенный объем накоплений, приобретенный личностью в ее аспекте индивида, характеризующим все наиболее дорогое и ценное. См. Эзотерический словарь. М. 1993. (Прим. рус. ред.)

1 Местечко в Швейцарии, где получило развитие антропософское движение, возглавляемое Рудольфом Штайнером.

2 Антропософский храм, выстроенный в Дорнахе по проекту Р. Штейнера.

Текст взят с психологического сайта http://www.myword.ru

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

перейти в каталог файлов
связь с админом