Главная страница
qrcode

Учебник по двустороннему переводу французский язык белгород 2008 ббк 81. 2 Фр с-28 Печатается по решению


НазваниеУчебник по двустороннему переводу французский язык белгород 2008 ббк 81. 2 Фр с-28 Печатается по решению
Дата30.09.2020
Размер1.21 Mb.
Формат файлаdoc
Имя файла1_A_P_Sedykh_V_Bene_V_R_Galiaskarova_Uchebnik_po_dvustoronnemu_p
ТипУчебник
#71704
страница3 из 17
Каталог
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   17
nous (мы) в подобных ситуациях общения во французских высказываниях не принято. В данном случае может употребляться “местоимение-хамелеон” [Cellard 1982] on: “A-t-été sage, mon enfant?”; “Eh bien! petite, est- toujours fâchée?”; ко взрослым: “Qui regrette-t- quand on est si belle?”; “ va bien aujourd’hui?etc.

В ситуациях, связанных с началом разговора (зачин), можно часто услышать высказывания с характерным употреблением местоимения on: sefaitunepetitebronzette, Mademoiselle?” (); s’amuse, Monsieur? (Alors, ne dit plus bonjour? (А что, Eh bien, continue à faire le méchant? (Ну что,
В этих фразах разговорного стиля безличное местоимение on заменяет местоимение tu (vous), и употребление nous не соответствовало бы коммуникативным нормам французского языка. С точки зрения формальных средств выражения русские высказывания представляют собой отражение коллективного стереотипа поведения, тогда как французские – его индивидуальную ипостась.

Как видим, для русского менталитета местоимение “мы” обладает большей притягательностью, нежели для француза. Всем известна русская поговорка: “Я – последняя буква в алфавите”, которая используется как негативная реакция собеседника на чрезмерное подчеркивание, выпячивание своего “я”, собственных заслуг, например, при сообщении о сделанном. Для француза ценностные характеристики местоимения “я” и его производных превалируют над коллективным “мы”.

Партикулярность французского языкового поведения проявляется и в национально окрашенном использовании возвратных местоимений (me, te, se) в экспрессивных высказываниях, которые подчеркивают, что действие совершается в пользу или в ущерб говорящего. Например: “J’ai envie de boire un bon petit Martini (de fumer une bonne petite cigarette, de faire une bonne petite sieste); Je vais prendre une bonne douche; Je vais allumer un délicieux cigare etc.” [Parler au quotidien 1991, 28-29].

В приведенных высказываниях возвратные местоимения избыточны с точки зрения непосредственного семантического наполнения предложения, так как дублируют личные местоимения. С одной стороны, благодаря интенсификаторам в форме возвратного местоимения усиливается эмоциональная окраска фразы, с другой стороны, подчеркивается индивидуально-психологическая ориентация смысла.

Во французском языке существуют устойчивые выражения с возвратными конструкциями, принадлежащие, как правило, разговорно-фамильярному регистру: Onunebonnetranche (Веселимся вовсю)”; “Ehbien, tuaujourdhui! T’as vu le manteau que tu t’es acheté? Oh celui-là!” (Ну, ты даешь сегодня! Прикупил же ты себе пальтишко! Во, дает!) [Parlerauquotidien 1991, 28-29].

Если фразы с возвратными глаголами буквально перевести на русский язык, то мы получим предложения, не соответствующие грамматическим и коммуникативным нормам русского языка. Подобного употребления возвратных местоимений нет в русском языке.

В следующих высказываниях разговорного стиля снова выявляется партикуляризм французского языкового поведения:

Fais- ton lit immédiatement!; Rebouche- ce trou en vitesse! Et vous, vous allez éplucher ces dix kilos de pommes de terre, et vous allez faire le plaisir de repeindre cette barrière en noir et blanc, genre camouflage zèbre; Rangez- votre chambre en vitesse!; Regardez-ça!; Regardez- ce travail!; Regardez- cet imbécile! etc.” [Parler au quotidien 1991, 28-29].

В этих фразах местоимение moi не является заменителем адресата действия, оно лишь подчеркивает тот факт, что именно “я” субъекта выступает интенсификатором повелительного наклонения.

В русских эквивалентах французских фраз употребление местоимений, как правило, отсутствует, и используются элементы эмоционального синтаксиса (интенсификаторы – немедленно, сейчас (же), быстренько, ну ка, только и пр.): “Чтобы кровать была убрана, немедленно!”; “Ну-ка быстро заделай эту дыру! А вы, почистите десять кило картошки, ну а вы, доставьте удовольствие, быстренько перекрасьте эту ограду в черно-белый цвет, маскировка типа зебры!”; “Комнату убрать, сейчас же!”

Часто говорящий как бы призывает окружающих в свидетели: “Посмотрите-ка на это!”; “Полюбуйтесь-ка на эту работу!”; “Взгляните только на этого дурака!”

К проявлению соборной языковой психологии русских можно отнести употребление “дядя” и “тетя” для обозначения кого-либо, часто в беседе с детьми: “Еще есть другая загадочная личность - это тетя, которая подарила Грише барабан. Она то появляется, то исчезает”[Чехов, Гриша]; при обращения к незнакомым или знакомым мужчине и женщине: Дядя, дай десять копеек!” [И.Ильф, Е.Петров, Двенадцать стульев].

Во французской речевой практике нет подобного употребления данных наименований. Слова oncle и tante обозначают лишь степень родства между конкретными людьми. В идентичных ситуациях в первом случае употребляется “Dame”, во втором - “Monsieur”, то есть традиционные формы наименования и обращения: “Dismerciaumonsieurladame)” (Скажи дяде [тете] спасибо), но никак не: *“Dismerci à loncle (latante)”.

Так, дама обращается к мальчику четырех лет:

- Tu n’as pas pu l’ouvrir (le coffre) toi-même, n’est-ce pas? Qui l’a ouvert?

- L’autre r, a dit Titou.

- Quel autre ?

- Celui qui conduisait ma voiture?

- Je ne sais pas [...]

- Le qui a ouvert le coffre, il n’a pas vu que tu regardais?

- Oui. Il m’a dit va-t’en. [...]

- Ecoute-moi. Il était comment ce ? Il avait une cravate? Il avait des cheveux noirs?

- Il avait une cravate noire. Et une valise. [Sébastien Japrisot La dame dans l’auto avec des lunettes et un fusil].

(cf.) В идентичной ситуации в речи русских употребляется слово “дядя”: “Тот дядя; Какой тот дядя?; Дядя, который открыл багажник; Как выглядел этот дядя?”.

Фамильярное и дружеское обращение “брат” к мужчине, юноше, мальчику очень характерно для русских: “Что за оказия! Молчалин, ты, Горе от ума
]. В русском языке существует ряд выражений со словом “брат”, не выражающем отношений кровного родства: На брата - на каждого. [Девушки] достали воды и бережно роздали ее, по кружке Ваш брат (обычно с приложением) - вы и вам подобные. Наш брат (обычно с приложением) - я и мне подобные. Отчего это молодые люди Свой брат (обычно с приложением) - подобный кому-л. [Судья] никогда не затруднялся “для
Французскими эквивалентами приведенных высказываний являются: Nous, lesFrançais (Наш брат-француз); Nous (Мы, наш брат); Vous (Вы, ваш брат); Nousétudiants (Мы, студенты; Наш брат студент); Par (На брата) etc.

Как видим, в идентичных коммуникативных ситуациях использование терминов, обозначающих родственные отношения, менее характерно для французского языкового поведения. В более широком использовании терминов родства, скорее всего, проявляется специфический архетип поведения русского: подсознательная установка на семейные (родственные) отношения с окружающими людьми в рамках принадлежности к своему этносу.

В свете сказанного интересно сопоставить следующие французские выражения и их русские соответствия:

Demain matin je vais chez dentiste – Завтра утром я иду к (букв. 'моему') зубному врачу.

Parler de tes problèmes sexuels à oto-rhino? Là, tupayes ... – Говорить о своих сексуальных проблемах с (букв. 'твоим') ухо-горло-носом (врачом)? Ну, ты даешь ...

Как видим, индивидуальное начало французского коммуникативного поведения проявляется в специфическом употреблении притяжательных прилагательных (mon, ton), указывающих на то, что говорящий всегда обращается к одному и тому же врачу или имеет личного врача.

Для французской действительности это вполне закономерное явление. У россиян существует участковый врач, но назвать его “мой” участковый, можно лишь в минуту прилива сердечной нежности к компетентному и внимательному доктору. Обычно его называют “наш участковый”. В России персональные врачи есть у хорошо обеспеченных людей, но их, как правило, называют по имени и отчеству, что также является элементом “соборной” ментальности. Так, социальные факторы воздействуют на языковые и последние, в свою очередь, отражают поведенческие стереотипы каждой нации.

Рассмотрим короткий диалог, при переводе которого используется характерный для французского коммуникативного поведения способ высказывания в русле рассматриваемых тенденций:
Comment ça marche? − Что у вас? (букв. ‘Как идет?’)

Javance. – Работаем (букв. ‘Я продвигаюсь’).
В этом примере отчетливо выражена партикулярность французского коммуникативного поведения: индивидуальная обусловленность семантики высказывания по отношению к объективному ходу вещей.

(cf.) В противоположность первому лицу единственного лица (je - я) французской реплики, в русском эквиваленте употреблено первое лицо множественного числа (работаем). Это очень характерный для русского менталитета нейтральный, ни к чему не обязывающий способ ответа, когда вместо (“ответственного”) “я” употребляется (“безответственная”) собирательная форма “мы”: “Живем, хлеб жуем”, “Шумим, братец, шумим”, “Вкалываем”, “Развлекаемся” и т.д. Ситуативно во всех высказываниях может подразумеваться ответ от первого лица единственного числа, тогда как формальная структура указывает на первое лицо множественного лица.

В следующем примере проявляется специфическое для французской коммуникации поведения “собственническое” употребление притяжательного прилагательного. Поздний час, двое сидят в баре, беседуют. Один из них, старый пьяница, у которого почти не осталось денег на выпивку, говорит:

- Ecoutez, frenchboy, voilà cequonvafaire: onvaboireledernieraveclargentdemétroetjerentrerai à pied [San-Antonio, Baise-ball à LaBaule] – Послушайте, french boy, вот что мы сделаем: выпьем по последней, у меня еще остались деньги на метро, и я вернусь домой пешком (букв. ‘Деньги
Как видим, буквальный перевод не соответствует нормативной конструкции русского языка. В подобной ситуации русский никогда не скажет: ‘Деньги моего метро’. Подобное употребление притяжательного прилагательного (mon) вербализует индивидуалистические тенденции коммуникативного поведения французов.

Индивидуализация информации и партикуляризм могут быть обнаружены в следующих французских фразеологизмах: Boireen (пить в одиночку, букв. ‘пить как швейцарец’); Boirecommeun (напиваться, букв. ‘пить как поляк’); Parlercommeunevache (говорить на ломаном французском, букв. ‘говорить как испанская корова’); Parler; enbon; endansletexte) (говорить ясно, четко, откровенно, напрямик, букв. ‘говорить по-французски; на хорошем французском; по-французски в подлиннике’).

Дословный перевод этих высказываний на русский язык не представляется адекватным для понимания смысла русским реципиентом (за исключением прямого смысла выражений: enbon; endansletexte - на хорошем французском; по-французски в подлиннике), то есть в их семантике ярко выражен этноцентрический компонент и определенное отношение к представителям других наций.

Диалогические стратегии также носят ярко выраженный национальный характер. В одних и тех же ситуациях коммуникативное поведение представителей разных этносов может строиться по разным сценариям и оценивается иначе. Модели перевода диалогов также обусловлены национально-культурной спецификой диалогических стратегий.

Французский стереотип поведения предполагает достаточно жесткий контроль над эмоциями. По мнению Л.Г. Ведениной, для француза, более важно не столько выражать чувства, сколько их демонстрировать [Веденина 1988].

Для русского и славянских народов специфична довольно большая свобода в выражении эмоций. Эта особенность отмечается многими исследователями [Вежбицкая 1996; Шаронов 1999]. Эмоциональный способ ведения диалога свойствен многим языковым культурам, но у русских часто носит характер шутливой перебранки, препирательств, вплоть до грубо-разговорных форм. Как писал В.М. Шукшин, “если русский человек ругается, значит, он прав”. Такой способ ведения разговора является частью так называемой “инвективной стратегии поведения”, которая демонстрирует пониженную знаковость: коммуникативные проявления здесь часто выступают отражением эмоционально-биологических реакций [Горелов, Седов 1998, 143].

Очень ярко проявляется специфика национального поведения в употреблении в речи так называемых коммуникативов, то есть клишированных коротких диалогических реплик, которые служат для передачи конкретного речевого намерения или эмоции. Содержание коммуникатива выражается в спонтанной реакции на явление, ситуацию или высказывание. Спонтанные реакции французов, по нашему мнению, отличаются большей корректностью в выборе реплик, по сравнению с русскими диалогическими стратегиями.

Сравним использование реплик в рамках стратегий ряда “Возражение”, когда говорящий выражает резкое неприятие предположений и / или утверждений собеседника. Подобная стратегия может быть передана фразой-прототипом: “Ты говоришь неправду”.

Рассмотрим синонимическую группу коммуникативов с опорным словом врать:

Врешь!; Да брось ты врать!; Ври больше!; Врешь ты все!; Ври, да не завирайся!; И все-то врет! Да будет тебе врать! Да не ври ты! [Шаронов 1999, 60].

Данные реплики носят разговорный и просторечный характер и могут оскорбить адресата и осложнить отношения между собеседниками, так как они прямо и в резкой форме говорят о том, что собеседник врет.

Иная картина во французских репликах, в них, как правило, никогда нет глагола “mentir” (врать): Balivernes! (Вздор!) Billevesées! (Ерунда!) Fariboles! Calembredaines que tout cela! Rien qu’des piperies, y raconte! Lgrosmythoquil (elle) nousafait! Французские высказывания не говорят прямо, что человек лжет. Они более дистанцированы от объекта обсуждения, чем русские коммуникативы.

Следует отметить, что грубость русских реплик может нейтрализоваться в определенных ситуациях общения, когда адресат положительно, но слишком эмоционально реагирует на сообщаемую ему информацию (неожиданная приятная новость, бешеный успех, приятный исход какого-либо дела и пр.):

«Много сняли с волости? - Сорок тысяч. - Врешь! - Зачем мне врать? - Ядрена репа, сорок тысяч! - Сорок тысяч пудов. - Ну, бей вас кобыла задом, молодцы! Молодцы!» (Б.Пастернак, Доктор Живаго).

Здесь уместно сказать о перлокутивном эффекте подобных реакций, когда смысловой вывод (эффект) не вытекает непосредственно из семантики составляющих высказывание языковых единиц. Реально человек не врет, а сема глагола указывает на обратное (Врешь!), но реципиент, основываясь на своей национальной языковой и коммуникативной компетенции, адекватно воспринимает смысл реплики.

Дословный перевод русских выражений (Ядрена репа, бей вас кобыла задом) на французский язык делает проблематичным понимание их смысла иностранным собеседником. Эквивалентами будут, очевидно, так называемое слово-отмычка merde! или выражения типа cestpaspossible!, formidable!, incroyable!, или супермодные denfer!, cool!, mortel! hyperpuissant!. Французские высказывания, несмотря на высокую степень интенсивности, не являются грубыми и не обладают перлокутивным эффектом русских соответствий.

В плане возможности нейтрализации грубых реплик в русском коммуникативном поведении рассмотрим разговорные выражения с эпитетом “сукин” – сукин сын, сукины дети, сукин кот. Все они входят в состав бранных выражений: − Дурак! Я тебе в морду дам! Чувствуя, что этого недостаточно для выражения ненависти, он подумал и прибавил: − Мерзавец! Степь.
) [Гусев] крикнул марсианину: − Да будет тебе орать, Аэлита.
)

Вместе с тем русские высказывания могут употребляться в сугубо положительном аспекте, если речь идет об аффективно заряженном контексте. Например, для выражения восхищения от сделанного: «Ну,
Французскими соответствиями русских вульгаризмов будут: filsdepute, salopard, salope. Все эти бранные термины употребляются для выражения презрения, ненависти, отвращения. Они не могут нейтрализовать свой грубый семантический потенциал в подобных русским контекстах. Сфера их употребления ограничена определенными стилистическими (этикетными) рамками.

К специфической стратегии ведения беседы можно отнести все более распространяющееся употребление в речи пейоративной, вульгарной лексики, выходящей за пределы нормативных словарей. В русском языковом сообществе такое явление носит название “мат”. Как заметил один из представителей российского истэблишмента: “Мы матом не ругаемся, мы на нем разговариваем” [П.П. Бородин, “Урмас Отт”, 4.12.99, РТР].

Исследователи отмечают общую тенденцию к “презрительному отношению к обозначаемому” [Граудина 1996, 157]. Можно привести примеры “трансформации” некоторых выражений: вместо “тихий ангел пролетел” (по поводу внезапного молчания) теперь можно нередко услышать “где-то мент сдох”, раньше “милому сто верст – не околица”, сейчас – “для бешеного кобеля и сто километров не преграда”.

В русской тактике ведения разговора подобный пейоративный элемент
Несомненно, у французов также имеется определенный набор бранных слов, но они социально более четко дифференцированы и, в какой то мере, более безобидны. Самое грубое из них – Niquetamère можно услышать в устах французских юмористов, пародирующих речь современной молодежи, но никогда, например, в компании, где присутствуют представительницы слабого пола.

Приведем в качестве иллюстрации группу высказываний с опорным словом va-ten(уходи!, убирайся!), со стратификационными пометами:

Va voir là-bas si j’y suis! File! Vire! Largue! Mets les adjas! Tire-toi! Gicle! Mets les voiles! Fous le camp! Va! Pars! Fais la malle! Taille-toi! Du vent! Du balai! De l’air! Trace! Barre-toi! Casse-toi! Décampe! Débarrasse le plancher! Dégage!

Allez, fuse! Va à Dache! File ton noeud! Valise! Va te faire voir chez les Grecs!

Barre tes couilles! Va te chier! Va te faire chier dans les doigts! Va te faire enculer/ mettre/ foutre, etc

Va mourir!

Bouge de là! Fais cassos! Descratche! Démoule! Va à chaille! Bartek! Gagedé! Gage-dédale! [Merle 1997, 269-270].

Все эти выражения четко дифференцированы социально. Каждое из них имеет определенное стилистическое поле функционирования. Нельзя не отметить более разветвленную вариативность и бóльшую образность французских выражений по сравнению с группой русских высказываний: Иди отсюда! Уйди, проклятый! Пошел ты (куда подальше)! Вали отсюда! Исчезни! Скройся с глаз моих! Чтоб глаза мои тебя больше не видели! Убирайся! Пошел вон! Собирай свои манатки! Проваливай! Двигай отсюда! Катись колбаской по Малой Спасской! Скатертью дорога! и пр. Практически все русские высказывания могут быть употреблены представителем любой социально-культурной группы населения, так как резкость первых является привычной, и часто они могут быть сказаны в шутливой форме со специфическим интонационным контуром: “Ну, уморил, животики надорвешь,
К резким стратегиям ведения разговора русских можно отнести группу коммуникативов, которые за внешней невежливостью являются, однако, достаточно приемлемым и привычным способом успокоения собеседника: Чепуха! Вздор! Глупости! Ерунда (Ерундистика)! Чушь! Бред! Абсурд! Фигня!

Если собеседник понимает приведенные выше успокоительные (восхищенные) реплики буквально, в ответ может последовать негативная реакция. Вместе с тем негативный фон нейтрализуется, когда приведенные реплики передают подбодряющую реакцию на опасения или неуверенность в себе собеседника: Ерунда, не бери в голову! Чепуха, все будет тип-топ! Чушь собачья, все у тебя получится! Абсурд, это от нас никуда не денется! Здесь же можно добавить следующие успокоительные реплики: Брось! Наплюй (и разотри)! Все образуется! Забудь! Выбрось из головы! и пр.

Французские способы успокоения собеседника отличаются национальной спецификой. Для выявления указанной тенденции сравним приведенные русские высказывания с французскими, выражающими желание успокоить собеседника с опорным словом laissetomber! (брось!):

Laisse tomber! Laisse décanter! Laisse béton! Laisse sur le vert! Laisse tout en plan! Pète dans la main! Arrête la boucherie! Passe à autre chose! Tourne la page! Lâche les dés (les baskets, les bretelles, l’affaire, la manche, le coude, le tergal)! Zappe! Jettetesplans! etc.

Очевидно, что французские реплики также выполняют функции разрядки и снятия напряженности ситуации, но с точки зрения используемых языковых средств их, скорее, можно отнести к более смягченным (косвенным) типам высказываний, благодаря, в частности, метафоричности многих из них: Laissesurlevert! Pète dans la main! Arrête la boucherie! Tourne la page! Lâche les dés (les baskets, les bretelles, l’affaire, la manche, le coude, le tergal)! Zappe! Jettetesplans! etc.

К характерным признакам национальной коммуникации относятся проксематические параметры общения. Так, для французского речевого поведения доминантной является дистантная преференция, а для русского - контактная.

Автором термина “проксемика” считается американский психолог Эдуард Холл, и означает данный термин направление исследований об особенностях освоения человеком личного и общественного пространства на основе данных кинесики, которая изучает невербальное коммуникативное поведение людей [Фаст, Холл 1997]. В лингвистике этот термин обозначает наличие или отсутствие межличностной дистанции между говорящими. Как отмечает В.Г. Гак, “общение на французском языке характеризуется более дистантной психологической проксемикой” [Гак 1998, 585].

Проксематические характеристики нации могут проявляться в специфике употребления обращений. Использование различных форм лица при обращении к собеседнику является одной из национально-культурных особенностей коммуникативного поведения этноса. В разговорных репликах французского языка наблюдается следующая последовательность частоты ориентации на лицо: 1 - 2 - 3, в русских наоборот: 3 - 2 - 1 [Гак 1998, 586].

Надо сказать, что ориентация реплик на 2-е лицо выдвигает на первый план конативную (побудительную) функцию языка, направленность же на 1-е лицо связана с эмотивной функцией. Эмотивная функция языка определяет (фиксирует) отношения между коммуникативной информацией и адресантом. Иными словами, выражает отношение говорящего к предмету речи. Таким образом, для французского коммуникативного поведения более характерным представляется аффективный (субъективный) статус речений.

Для представителей российского этноса знаковым является тип поведения, образно резюмируемый следующей фразой: “С русским человеком надо говорить, его нужно держать за руку (Н.С. Михалков “Итоги”, 26.09.99, НТВ)”. Эти слова можно было бы поставить в качестве эпиграфа к данной главе. Они говорят о важной роли физического и психологического контактов в русском языковом поведении.

Действительно, невербальный компонент общения, коим является прикосновение, служит для русских симптомом особой доверительности собеседников. Параллельное разговору держание за руку коллеги по работе (подчиненного, занимающего подобный пост, начальника) часто говорит об уровне знакомства “на короткой ноге”. Для французов этот жест менее свойствен и выступает, скорее, как элемент индивидуальных поведенческих характеристик.

Национальные способы просьбы о помощи высвечиваются ярче при
контрастивном анализе. Сравним русскую и французскую форму просьбы о помощи:

, пожалуйста, до вокзала = Jecherchelagare, silvousplaît(букв. ‘Я ищу вокзал, пожалуйста’); , пожалуйста, подтолкнуть машину, мотор заглох = Pardon, Monsieur, silvousplaît, à pousserlavoiture (букв. Извините, Месье, вы не могли бы мне помочь, пожалуйста, подтолкнуть машину).

Мы видим, что говорящий по-французски в большей степени дистанцируется от собеседника (в первом случае проблема берется адресантом на себя в рамках употребления местоимения первого лица единственного числа), русский же адресант в значительной степени вовлекает собеседника в решение своей проблемы, прямо обращаясь к его потенциальным возможностям (повелительное наклонение). Иными словами, речь идет о реализации специфических принципов ведения разговора, в первом случае мы имеем дело с дистантной проксемикой, во втором – с ее контактной разновидностью.

Установление первого контакта также характеризуется национальными тенденциями употребления языкового материала. Так, во Франции для привлечения внимания часто используются слова silvousplaît (excusez
-moi (извините меня), которые можно рассматривать в качестве контекстуальных синонимов:

, toutlemonde, onsembarque, vite! -
, Madame, nepourriez-vouspasmedire... -
В приведенных коммуникативных ситуациях “пожалуйста” является не только атрибутом вежливого общения, а замещает директивные речения разной стилистической принадлежности: Attention! Prenez garde! Chaud devant, je tache! Attention les yeux (les vélos)! Vingt-deux! etc.

В русском ситуативном контексте слово “
По-русски принято привлекать внимание словами: (нейтральные) Можно (разрешите) вас спросить? Простите, пожалуйста, подойдите на минутку сюда! Можно вам задать вопрос?; (вежливые) Извините за беспокойство! Не будете ли вы так любезны сказать?; (просторечные, грубые) Извиняюсь, дамочка! Эй вы там! и др. Во французском речевом этикете также имеется целый набор идентичных выражений, но дистантное silvousplaît обладает специфической национальной прагматикой, связанной с определенным типом членения окружающего пространства.

К контактной проксемике можно также отнести факт отсутствия в русской речи устоявшегося обращения к адресату. В общественных местах, чаще всего, можно услышать следующие обращения: “Женщина!” и “Мужчина!”. Таким образом, общественно значимые различия между людьми сводятся к признаку пола и, в известной мере, коммуниканты уравниваются социально, становятся ближе, сопричастнее.

Известно, что у французов существует три вида официального обращения к собеседнику (собеседнице): “Monsieur”, “Madame”, “Mademoiselle”. Первое соответственно к особе мужского пола (совершеннолетнему), второе – к женщине (совершеннолетней и замужем), последнее – к незамужней женщине. К тому же, обращаясь к многочисленной аудитории (если присутствуют и мужчины и женщины), принято говорить: “MesdamesetMessieurs (букв. Госпожи, Господа)”, “Bonjour à touteset à tous”. Последнее обращение практически невозможно перевести буквально, так как в русском языке не существует формы женского рода множественного числа для кванторного прилагательного “весь”. Во французском языке слово “toutes” обозначает всех присутствующих особ женского пола.

При обращении, например, президента республики к нации можно услышать следующее обращение: “Françaises, Français...” (букв. Француженки, Французы...). Гендерная дифференциация французских обращений обусловлена историческими и социально-культурными факторами, и ее можно отнести к дистантной стратегии речевого общения.

Во Франции, когда клиент (клиентка) входит в магазин, продавец, как правило, говорит одну из следующих устойчивых фраз: Quepuis-jefairepourvous?”(букв. ‘Что я могу сделать для Вас?’); “En quoi puis-je vous être utile?”(Чем могу быть полезен?);“Que désire Madame (Monsieur)?”(Что желает Мадам; Месье?); “Ça serait pourquoi Madame la cliente (Monsieur le client)?”(букв. ‘Это было бы почему, Мадам клиентка; Месье клиент?’); “Jevousécoute(Я Вас слушаю); “Vousdésirez?”(Вы желаете?) и пр. После сделанной покупки продавец обязательно благодарит покупателя, желает ему хорошего дня (вечера) и прощается: MerciMadame (Monsieur) etbonnejournée (soirée), Aurevoiretc.

Как видим, приведенные французские высказывания семантически и прагматически дистанцированы от адресата. Говорящий как бы находится в состоянии учтивого ожидания, не навязывая свои услуги (мнение), но всегда в готовности выполнить желание клиента.

К языковым проявлением контактности / дистантности коммуникативного поведения можно отнести употребление меронимических выражений, то есть высказываний со словами, обозначающими части тела. Многие специфически русские фразеологизмы с наименованиями частей человеческого тела, используемых для установления контакта (рука, глаза) “сбыть с se
défairedeqqch, refiler), “махнуть faire
sondeuildeqqch, renoncer), “чужими sefairetirerlesmarrondufeu), своя quandonestlemaîtreonfaitcequonveut), “с пьяных enétatdivresse), хоть onnyvoitgoutte), у страха lapeurgrossittout), сказать правду в dire à qqnsesquatrevérités), не в бровь, а в enpleindanslemille) и пр. не имеют аналогов во французской фразеологии (в плане содержания и внутренней формы) и переводятся, как правило, более общими, отвлеченными словами и словосочетаниями: сбыть с рук – избавиться, отказаться; махнуть рукой – отказаться; с пьяных глаз – в состоянии опьянения; своя рука владыка – когда ты хозяин, тогда и делаешь, что хочешь и пр.

В последнем выражении, например, понятие “руки” имплицируется словом “хозяин (maître)”, а понятие “абсолютной власти” (владыка) передается нейтральной глагольной конструкцией “делает, что хочешь (faitcequonveut)”. Иными словами, во французском языке имеет место дистанцированный принцип обозначения, тогда как в русском – его более контактный вариант.

Во всех приведенных случаях русский язык использует метонимические смещения смысла для передачи определенного содержания, используя наименование максимально контактной части тела “рука”. В русской языковой парадигме эта лексема может быть рассмотрена как специфическая национально-культурная единица в большей степени, чем во французском языковом поведении. Очевидно, что слово “рука – main” является семантической универсалией, но для русского коммуникативного поведения оно обладает специфически национальной значимостью как в плане языковой системы, так и в плане узуального функционирования.

Для французского языкового употребления слово “main” не менее характерно и является носителем целого ряда определенных концептуальных признаков, но в аспекте описываемых тенденций, по нашему мнению, оно не имеет ярко выраженных национальных черт и относится к универсальным семантемам Старого Света.

Следующий пласт лексико-семантического материала и особенностей его перевода касается сферы эмоционального отношения к глупости. Проблема дураков существовала в России всегда, да и во Франции их, мягко говоря, не особенно жалуют. Рассмотрим языковой материал, выражающий степень интеллектуального развития (в сторону убывания):

imbécile, sot
глупец
con, connard
дурак
panouille
болван
manche
тупица
ballot
бестолочь
idiot
идиот
crétin
кретин
nave
дурень
andouille
дурачина
cave, pomme, tête de neu
балда
enclume
оболтус
taré, cruche
остолоп
lourd, il a encore ses valises à la gare pose tes valises, t’es trop chargé), tu ralentis!
тормоз
cornichon, corniaud
простофиля, разиня
plouc, péquenot
пентюх
lourdeur
дубина
blaireau*, abruti
чурбан
tromblon*
медный (толоконный) лоб
gros buffle
набитый дурак
à la franche marguerite*
олух царя небесного
bête comme ses pieds*
дубина стоеросовая
tête d’éclaté, fomblard, loser, bas de plafond, lent de comprenette
голова (башка) садовая (еловая, дубовая, мякинная)

Несомненно, очень непросто подобрать точные соответствия, как для русских, так и для французских выражений. Мы опираемся на ассоциативно-интуитивный принцип отбора, что не исключает относительную приблизительность перевода. Например, практически невозможно перевести выражения “олух царя небесного” и “дубина стоеросовая”, да и многие другие. Очевидно, что подобные обороты эмоционально очень насыщены, стилистически интенсивны и носят сугубо национальный характер.

Так, в русских наименованиях преобладает “древесный” признак для обо- значения глупости (дубина, чурбан, голова еловая, дубовая). Можно вспомнить выражение “деревянные рубли” как символ малой платежеспособности российских рублей. Для русского важен материал, то, из чего сделан объект, его почти “реальная” ощутимость (медный, толоконный лоб, голова мякинная). Следует отметить признак “незаточенность” (тупица, тупой), отсутствующий во французской парадигме.

Во французских высказываниях превалирует признак “заторможенность, неповоротливость” (lentdecomprenette(букв. ‘медленный для понимания’), lourdeur (букв. ‘тяжесть’), il a encore ses valises à la gare (букв. ‘у него еще че- моданы на вокзале’), posetesvalises, testropchargé (букв. ‘поставь чемоданы, ты слишком нагружен’). Речь, как правило, идет о косвенном (иногда прямом) наименовании внутреннего качествования, связанного с метафорическим пере- носом значения: ballot(букв. ‘тюк’), andouille(букв. ‘субпродуктовая колбаса’),buffle(букв. ‘буйвол’), cruche (букв. ‘кувшин’), enclume (букв. ‘наковальня’), cornichon(букв. ‘корнишон’), corniaud (букв. ‘дворняжка’).

Таким образом, ядерные признаки эмоционально заряженных наименований не совпадают в двух языках (для русского – материал и его обработанность, для французского – внутреннее качествование), тогда как периферийные качества сходны (пассивность).

На основе проведенных сопоставлений употребления языкового материала можно сделать вывод о том, что наибольшее число национально маркированных компонентов значения выделяются, как правило, на уровне максимальной интенсивности обозначающих, в рамках эмоционально заряженных контекстов разговорной аксиологии. В целом русские выражения более предметны и осязаемы, тогда как французские – более абстрактны и умозрительны.

Относительная абстрактность французского способа вербализации ярко проявляется в обслуживании типично национальных привычек и пристрастий, которые, как правило, сопровождаются высоким эмоциональным состоянием говорящего. Важную роль здесь играют интенции говорящего и эмотивный
настрой коммуникативного акта, а также исторически сложившаяся в конкретном этносе социокультурная языковая и мифологическая ситуация.

Для выявления национальных особенностей французского коммуникативного поведения сопоставим некоторые способы вербализации во французском и русском лингвокультурном сообществе.

Так, у русского и французского народа есть склонность, объединяющая две нации – любовь к потреблению спиртного. Об этой страсти говорят емкие по форме и сути следующие цитаты: “Как известно, на Руси люди выпивают только в двух случаях: когда дождь идет и когда дождь не идет” [Маслаченко 1997, 17]; “Французская цивилизация измеряется вином и сыром” [Поль Валери]. В данной области, несмотря на всю схожесть поведенческих стратегий, существуют национально-культурные различия в способах номинации и выборе соответствующих референтов.

Проанализируем некоторые закономерности употребления языковых средств, в которых проявляются рассматриваемые тенденции языкового поведения в данной сфере коммуникативной практики. В русском и французском языках существует система аналогично убывающих градаций, например, количества потребляемого спиртного:

On peut s’envoyer un verre (s’en jeter un)
- Можно пропустить по стаканчику
Prends des forces en buvant une gorgée de vin
- Подкрепись глотком вина
Une goutte de vin
- Только капельку (капочку)
Un dé à coudre
- Наперсточек
Juste un soupçon
- Самую малость
Une idée
- Чисто символически
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   17

перейти в каталог файлов


связь с админом