Марк Бекофф Эмоциональная жизнь животных

означает внимание к их эмоциям, убеждениям, рассудительности, информационным процессам, сознанию и самосознанию. Когнитивных этологов интересует несколько вопросов: они надеются проследить эволюционную непрерывность у различных видов; они хотят определить, как и почему эволюционировали умственные способности и эмоции; и они хотят проникнуть в настоящий, внутренний мир животных.
Когнитивные этологи предпочитают изучать животных в их естественной среде обитания — или в условиях, максимально приближенных к природным.
Интерес к эмоциональным и ментальным возможностям животных существовал все время, но современная эра когнитивной этологии, сосредоточенной на эволюции и эволюционной непрерывности мышления животных, началась вместе с появлением в 1976 году книги Дональда Гриффина «Проблема сознания животных: эволюционная
непрерывность умственного опыта». Гриффина часто называют «отцом когнитивной этологии», и его главной задачей было получить больше информации о сознании животных.
Он также хотел прийти к пониманию такого сложного вопроса, каково это — быть определенным животным.
Когнитивная этология привлекает внимание многих исследователей из самых разных областей, в том числе тех, кто заинтересован в благополучии животных и их защите. В моем представлении когнитивная этология — это комплексная наука, способствующая пониманию субъективной, эмоциональной, сострадательной и моральной жизни животных. Однако, если речь идет и непростых и волнующих «глобальных вопросах», которые поднимает когнитивная этология (такие как эволюция социальной морали, к которой я обращаюсь в главе 4), окончательные выводы требуют междисциплинарного подхода. Помимо этологов, мы нуждаемся в генетиках, эволюционных биологах, теологах — специалистах по религии и религиозных лидерах. И все это для того, чтобы взяться за чрезвычайно сложную задачу: понять эмоциональный и моральный мир животных и выяснить, как они соотносятся — и какую роль сыграли в эволюции человеческой морали, этики и духовного понимания.
Но, прежде чем мы перейдем к этим проблемам, нам нужно прийти к согласию по основным вопросам, таким как: «Как мы узнаем, что животные что-то чувствуют и о чем-то думают?» Нам это отчасти известно, и одна из причин — наблюдаемая каждым гибкость в их поведении. Животные демонстрируют гибкость в поведенческих моделях, и это говорит о том, что они являются сознательными существами, обладающими страстями, а не просто
«генетически запрограммированными» делать «что-то» в одной ситуации и «что-то» в другой.
Например, обезьяны не станут участвовать в эксперименте, ес\и знают заранее, что не справятся с ним. Исследования показали, что крысы часто ненадолго задумываются о том, что им известно, когда бегут по лабиринту; они останавливаются, в обратном порядке проигрывая в голове маршрут, и корректируют свои действия. Когда животным требуется принять решение, которое предполагает особое внимание к особым стимулам, и им нужно сделать осознанный выбор среди альтернативных вариантов, многие из них вполне способны это делать — они осведомлены об окружающих обстоятельствах и намеренно совершают адекватный, целенаправленный и гибкий выбор в самых разных обстоятельствах.
Гибкость поведения — это одна из лакмусовых бумажек для выявления сознательности, мышления в действии. Сознание эволюционировало, поскольку позволяло индивиду делать выбор при столкновении с разнообразными и непредсказуемыми обстоятельствами. Однако, установив, что другие животные обладают сознательным мышлением, мы переходим к более интересным вопросам: о чем они думают? Что чувствуют? Что им известно? Страстное желание ответить на эти вопросы — вот что движет когнитивными этологами. Вот что заставляет нас подниматься в предрассветный час по утрам.
ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — ЭВОЛЮЦИОНИСТ С СЕРДЦЕМ
Чарльза Дарвина часто считают первым ученым, который уделял пристальное внимание изучению эмоций. Дарвин отмечал, что млекопитающие «испытывают (в большей или меньшей степени) беспо- койство, горе, подавленность, отчаяние, любовь, радость, „нежные
чувства“, привязанность, они могут быть раздражитыьными, угрюмыми, ощущать

решительность, ненависть, гнев, презрение, бесчестье, отвращение, вину, гордость,
беспомощность, терпение, удивление, изумление, страх, ужас, стыд, застенчивость и
скромность». Пытаясь найти ответы на вопросы о происхождении эмоциональных состояний, он также стал первым ученым, применившим метод сравнительного исследования для изучения поведения. Сравнительный метод заключается в изучении близкородственных видов и видов, имеющих отдаленное родство, с целью выявления сходств и различий в поведении.
Дарвин использовал шесть методов для изучения эмоциональных проявлений. Это были: 1) наблюдения за детьми; 2) наблюдения за душевн о больными людьми, которые, по сравнению с нормальными взрослыми, были менее способны скрывать свои эмоции; 3) оценка выражений лица, создаваемых электрической стимуляцией лицевых мускулов; 4) анализ живописи и скульптуры; 5) кросс-культурное сравнение выражений и жестов, особенно людей, сильно отличающихся от европейцев; 6) наблюдение за экспрессией (выражением чувств) животных, особенно у домашних собак.
В книге «Выражении эмоций у животных и человека» Дарвин с огромной
проницательностью написал о своей собаке: «Когда-то у меня был большой пес, который,
как и любой другой, очень любил гулять. Он выражал свое удовольствие, быстро и серьезно
расшагивая туда- сюда передо мной, высоко поднимая лапы, — голова высоко поднята, уши
торчком, а хвост поднят кверху, но не слишком чопорно». Когда Дарвин задумывал изменить
свой прогулочный маршрут и пес не был уверен, продолжится ли его прогулка, «его
выражение подавленности было известно всей семье... Это выражалось в низко повисшей
голове, слегка обмякшем теле, остававшемся без движения; уши и хвост тут же опускались,
а хвост вообще не двигался... Все его тело выражало жалобную безнадежную
подавленность».
Дарвин выступал за то, что эмоции, как у животных, так и у человека, эволюционировали в связи с необходимостью поддерживать социальные связи у животных, живущих группами.
Он считал, что эмоции связывают нас с нашей общностью (группой) и с остальной частью мира. Более того, наблюдая за поведением животных, которые делали небольшую паузу перед тем, как разрешить проблему, Дарвин увидел в этом подтверждение своих аргументов в пользу того, что даже животные, не имеющие языка, способны к рациональному мышлению.
В своих тщательных исследованиях Дарвин не раз отмечал, что различия между видами
— это скорее различия в степени, нежели в качестве. Он утверждал, например, что различия в умственных возможностях — это лишь различия в общем континууме сознания. Итак, согласно Дарвину, в животном мире существует эволюционная непрерывность, касающаяся не только анатомического строения — сердец, почек и зубов, но и мозга, вместе с его познавательными и эмоциональными возможностями.
Другими словами, если мы внимательно приглядимся, то найдем корни наших умственных способностей и эмоций у других животных. Опять же, это вовсе не значит, что животные и человек идентичны друг другу, но важно то, что у них достаточно много общего в физическом и функциональном смысле, настолько, что эти возможности представляют собой эволюционную непрерывность. Эта «непрерывность» означает, что сходства и контрасты между видами представляют собой лишь нюансы или оттенки некоего общего цвета, а не застывшие черно-белые различия.
Дарвин не отступал в своем убеждении по поводу эволюционной непрерывности. «В
том, что касается умственных способностей, не существует фундаментальных различий
между че.\овеком и высшими животными», — писал Дарвин. Он приписывал состояния познавательной активности многим животным — на основе данных, полученных путем наблюдения, а не в ходе контролируемых экспериментов. Кроме того, чтобы твердо обозначить эволюционную непрерывность между животными и человеком, Дарвин также приписывал чувства и эмоции нечеловекообразным животным. Например, он утверждал, что
«
очевидно, что низшие животные, так же как и че.\овек, испытывают удовольствие и воль,
счастье и горе». В ходе наблюдений Дарвину также удалось установить, что обезьяны способны обманывать. О первом орангутанге, увиденном в Лондонском зоопарке, он написал,

что может наблюдать его страсть и гнев, дурное настроение и даже проявления отчаяния. Он заметил, что шимпанзе могут быть подавленными и дуться как дети, а носороги «брыкаются и
встают на дыбы, когда радуются».
В подробностях мы увидим позже, что современные исследования соглашаются с идеями и наблюдениями Дарвина. Теперь мы знаем, что собаки и другие животные имеют общие с человеком мозговые структуры и некоторые нейрохимические процессы, которые отвечают за формирование такой, например, эмоции, как радость. Процесс выявления эволюционной непрерывности эмоций по сути такой же, как и для исключительно физических характеристик.
Мы знаем, что существуют двух-, трех- и четырехкамерные сердца, поскольку они перекачивают кровь. Только то, что сердце лягушки выглядит не так, как сердце орла или человека, не значит, что у лягушки нет сердца. Подобным образом, если радость, которую испытывают шимпанзе или собака, отличается от человеческой, это не означает, что кто-либо из этих животных не испытывает радости.
ЛЮБОПЫТНЫЕ НАТУРАЛИСТЫ
Голландский этолог Нико Тинберген, которого часто называют «любопытным натуралистом», обеспечил этологов планом для изучения поведения животных, и его предложения оказались очень полезными для исследователей, интересующихся когнитивной этологией. В 1973 году Тинберген, Конрад Лоренц и Карл вон Фриш получили Нобелевскую премию по психологии и медицине за свое первое подобное исо\едование поведения животных. Тинберген выделил четыре перекрывающие друг друга области исследования, которые призваны ответить на различные вопросы о конкретных типах поведения, независимо от того, прыжки ли это газели, убегающей от льва, или причина, по которой играет собака. Он предположил, что ученому необходимо сосредоточиться на следующем: 1) эволюция поведения; 2) адаптация, или как проявление специфического поведения позволяет индивиду приспособиться к своей среде и, в конечном счете, животные могут размножаться; 3) причина, или что заставляет животное реализовывать тот или иной тип поведения; 4) онтогенез, или развитие, — то, как поведение зарождается и разворачивается на протяжении жизни индивида.
Например, если меня интересует, как и почему играют собаки, мне нужно будет ответить на четыре вопроса. 1. Что делают собаки, когда играют, и почему эволюционировала их игра? 2.
Как игра позволяет собаке адаптироваться к ее среде и как игра влияет на репродуктивность индивида или, в конечном счете, его фертильность? 3. Что заставляет собаку играть? 4. И, наконец, как развивается игра по мере того, как индивид становится старше? Я буду следовать тому же плану поиска ответов, если захочу больше узнать о горе, боли или другой эмоции: я спрошу себя, почему они эволюционировали и каким благим целям служат.
Методы исследования, использующиеся для ответа на эти вопросы в каждой из этих сфер, разнообразны, но все они начинаются с внимательного наблюдения и описания поведенческих моделей, которые демонстрируют изучаемые животные. Информация, получаемая в результате непосредственного наблюдения, позволяет исс\.едователю выявить типичный для животного естественный поведенческий репертуар, позволяющий ответить на вопросы относительно эволюции и поведенческих моделей, которые проявляются в различных ситуациях. Многим не очень понятно, как наблюдать и измерять поведение, которое «только что появилось и исчезло», но Конрад Лоренц, любопытный натуралист, указывал на то, что поведение — это то, что у животного «есть», равно как и то, что он или она «делает». О поведении можно думать таким же образом, каким мы думаем об анатомической структуре или органе, на который повлиял естественный отбор. С помощью внимательных наблюдений мы можем описать какое-либо действие, как если бы мы описывали сердце или желудок; мы можем измерять поведение и узнать, почему животные демонстрируют то или иное поведение в разных ситуациях.
Например, мы можем задаться вопросами: «Что делает собака, когда хочет поиграть? Как можно быть уверенным в том, что демонстрируемое поведение называется игрой? И что чувствуют собаки, когда играют?» Действие «приглашение-к-игре», которое я наблюдаю уже много лет, называется «игровым поклоном» или просто «поклоном». С помощью

внимательного исследования мы можем установить длительность поклона, а также то, насколько он неподвижный и повторяемый. Когда животное кланяется, он или она припадает на передние лапы, приподнимая заднюю часть тела и при этом нередко виляя хвостом. Если вы хотя бы однажды видели такой поклон, очень вероятно, что вы узнаете его снова. Собаки точно узнают, и они знают, что это — время поиграть! Поклон часто совершается непосредственно перед или сразу после действия, которое может быть расценено неправильно, что прервет происходящую в настоящее время социальную игру (подробнее об игровом поведении я рассказываю в главе 4). Засняв поклон на видео и наблюдая этот эпизод снова и снова, мы можем измерить поклон, так же как мы можем измерить ритм сердца или Мину руки, установив, сколько секунд он длится и как выглядит. Эта информация очень важна для понимания того, почему эволюционировал поклон в качестве ясного и недвусмысленного сигнала, говорящего другому животному: «Я хочу поиграть с тобой».
Тинберген, Лоренц и К. вон Фриш использовали эти методы для изучения таких феноменов, как импринтинг (запоминание птенцами родителей. — Ред.), у гусей, возвращение домой у пчел и охота у лисиц. И не только это — они развлекались, делая это. Лоренц дошел до того, что нацепил на себя пальто из лисы и скакал среди гусей, чтобы посмотреть, как они будут на него реагировать! Очевидно, что Лоренц очень любил своих друзей среди животных.
А благодаря его новаторским работам и внимательному изучению поведенческих моделей, представленных различными организмами (так называемые «сравнительные исследования»), мы можем узнать о тохм, как эти типы поведения эволюционировали и как демонстрация каждого типа поведения помогала выживанию индивидов. Такой же подробный анализ и эволюционные аргументы могут быть применены к использованию эмоций у животных.
ЗНАЧИМОСТЬ АНАЛОГИИ
Однако между изучением обычного сердца и «сердца» эмоционального существует значительная разница. Ведь сердце является физическим органом, в то время как эмоции и мысли «невидимы». Все, что мы видим, — это признаки эмоций или то, как они проявляются в действиях животного, и то, как они влияют на неврологическую привлекательность животного. Но сами гнев, любовь, радость и горе — это не те вещи, которые можно подержать в руках.
Поэтому этологи часто приводят свои аргументы, используя аналогии. Они сравнивают человека и животных и выявляют сходства (и различия) в любом количестве признаков, включая структуру мозга, гормоны, физиологию, анатомию и генетику, так же как и поведение, выражение лица, вокализацию и т. д. Они смотрят на параллели у различных видов и разных животных внутри одного вида. Мы прибегаем к аналогии, когда утверждаем, что,
«раз у человека есть эмоции, которые регулируются определенными структурами мозга, значит, и животные, имеющие подобные мозговые структуры, испытывают сходные эмоциональные состояния». И действительно, мозг разных видов имеет сходную неврологическую организацию в некоторых его областях, ответственных за формирование эмоций. Эти доводы тем более обоснованны, если принять во внимание эволюционную непрерывность развития среди различных животных видов, включая человека.
Джойс Пул, изучавшая африканских слонов на протяжении многих лет, стойко убеждена в том, что животные испытывают боль и страдание, депрессию и горе. Пул задается вопросом: если животные всего лишь автоматы, не испытывающие подлинных чувств, откуда же тогда возникли человеческие эмоции? Определенно, должны были существовать эволюционные предшественники человеческих эмоций среди других животных видов, если только мы не убеждены в том, что человеческие эмоции появились внезапно, в отсутствие каких бы то ни было животных предков, живших эмоциональной жизнью.
Вот пример такого аналогичного эволюционного отслеживания поведения. Ученый
Мишель Кабанак обнаружил, что рептилии, игуаны, стараются продлить ощущение чувственного удовольствия. Он обнаружил, что игуаны предпочитают оставаться в тепле, вместо того чтобы отважиться выйти на холод для поиска пищи, в то время как амфибии, например лягушки, такого поведения не демонстрируют. Не характерно оно и для рыб.

Игуаны переживают то, что можно было бы назвать «эмоциональным возбуждением»
(благодаря повышению температуры тела) и тахикардией (повышением сердечного ритма), то есть физиологические реакции, которые характерны для всех позвоночных, включая человека.
Кабанак утверждает, что первым ментальным действием, которое возникло в сознании, была способность отличать удовольствие от неудовольствия. Исследование Кабанака предполагает, что рептилии переживают базовые эмоциональные состояния, и что способность переживать эмоции появилась между первыми амфибиями и ранними рептилиями.
ПОЛЕВАЯ РАБОТА. СПУСТИВШИСЬ В САМУЮ ГРЯЗЬ
Как правило, этологи предпочитают полевую работу изучению животных в лаборатории.
Причина проста: нет никакой альтернативы пристальному наблюдению за животными в их естественной среде обитания и сбору информации о будничных деталях того, как они прово дят свое время. Когда я начинаю свое исследование, обычно задаюсь обманчиво простым вопросом: «Каково это, быть собакой в такой-то и такой ситуации?» Затем я стараюсь понять, как собаки проводят свои дни и ночи, понять это с их, собачьей точки зрения на мир. В большинстве случаев в такой ситуации я начинал ходить на четвереньках, совершать поклоны- приглашения к игре, завывал, лаял., кусал загривок, валялся на спине... а затем подводил черту, копируя такое важное для собак действие, как принюхивание (впрочем, это я с радостью оставлю самим собакам). Я стараюсь отправиться наблюдать животных туда, где они живут, и пока я изучаю их, стараюсь проникнуться ими. Как бы я себя чувствовал, если бы оказался в похожей ситуации? Конечно, я всегда помню, что мое видение их мира не то же самое, что их взгляд на их собственный мир, но чем ближе я смогу приблизиться к их взгляду на мир, даже с помощью личной аналогии, тем лучше я смогу понять его.
И, конечно же, обычно собаки не живут в лабораториях. Как, впрочем, и ни одно другое животное. В лаборатории удобно проводить исследования умственной деятельности живых существ, но, если вы на самом деле хотите узнать, как они живут, как они думают и что чувствуют, исходя из их собственного взгляда на мир, тогда вы должны присоединиться к ним в их мире. В дикой природе. Для этологическо- го исследования также важно проводить исследование в условиях, максимально приближенных к естественной среде обитания, в которой происходил и происходит естественный отбор. И, наконец, изучение животных, содержащихся в неволе, поднимает ряд очень сложных вопросов, затрагивающих этический аспект, — от вопроса, можно ли исследовать животных, влачащих свое существование в клетках, до достоверности результатов исследования, проведенных над индивидами, постоянно подверженными стрессу из-за того, что содержатся в подрывающих здоровье условиях. Я вернусь к этой проблеме в главе 6.
В конечном счете, хороший этолог должен развивать в себе осознание всех чувств, которыми пользуется животное в разных ситуациях и в различном сочетании. Очень маловероятно, что представители других видов воспринимают мир таким же образом, как и мы. Так же, как маловероятно, что представители даже одного вида воспринимают мир одинаково, поэтому очень важно оставаться бдительным, чтобы заметить возможные вариации. Человек — это вид с преимущественно развитым зрением, но когда мы рассматриваем других животных, то должны принимать во внимание звуки, запахи и вкусы наряду со зрительными стимулами. Когнитивные этологи проводят также обширные сравнения различных видов, при этом не принимая во внимание ни одного, хотя бы отдельного, представителя таких лимитированных групп животных, как мыши, крысы или голуби. Обычно характерная для них приверженность к полевым исследованиям, а не к лабораторным, и их интерес к огромному множеству животных — это то, что отличает когнитивных этологов от психологов, которые тоже интересуются поведением животных.
МОЧА, ГАЗЫ И ВОЛОСЫ. ОДИН ДЕНЬ ИЗ ЖИЗНИ ЭТОЛОГА
Иногда работа этологов в поле предполагает сидение на одном месте и наблюдение, а иногда — прямой или опосредованный контакт с животными. Когда я со своими студентами изучал койотов, живущих в Большом Тетонском национальном парке, мы часами сидели на
Блэк- тейл Бьют возле Муза, в Вайоминге, используя мощные точечные дисплеи и бинокли

для наблюдения за известными индивидами. Но так же часто мы следовали за койотами пешком, на лыжах, снегоступах, смертельно уставшие от зимы и холода, до тех пор пока мы, но не они, не выбивались из сил. При изучении пингвинов Адели на Кейп Краузер в
Антарктиде мы бежали рядом с ними, когда они покидали свои гнезда, ныряли и выныривали из воды, и мы также сидели и замерзали, пока они заботились о молодняке или выкрадывали друг у друга камни для строительства гнезда. Полевая работа всегда интересная, часто она изматывает и временами не для брезгливых или трусов. Завершая эту главу, я хочу предложить вам две истории из полевой практики, одна из которых — о «желтом снеге», а вторая — о животных фекалиях.
Мне придется возвратиться к своему дому в Боулдере. Там я изучал самосознание собак, применяя необычную исследовательскую технику — я собирал «желтый снег». Волосы, моча и фекалии содержат большое количество информации о том, кем является индивид, с кем у него есть связи, что они съели, об их гормональном и репродуктивном статусе, эмоциональном настрое и особенно о том, находятся ли они в состоянии стресса. Ученые могут выяснить это с помощью химического анализа, но животные просто пользуются своим носом. Действительно, другие животные живут в совершенно ином чувственном мире, который сильно отличается от человеческого. Они слышат то, чего не с\ышим мы, и улавливают носом вещи, которые, на наше счастье, мы уловить не можем. Они глубоко вдыхают и выдыхают и энергично фыркают, исследуя симфонию запахов через сильно развитый нос, который обеспечивает их важной информацией и огромным удовольствием.
Несколько лет назад я провел исследование, чтобы узнать, что именно мой пес Джефро знает о себе, и для этого, в частности, задался вопросом: «Сможет ли пес отличить свою собственную мочу от мочи других собак?» Я решил менять местами «желтый снег» Джефро и других собак на протяжении пяти зим. Я собирал его перчатками в ладони и перекладывал в другое место, которое Джефро мог бы обнаружить, прогуливаясь по велосипедной дорожке
Боулдера, где он бывал и которую «читал» носом каждый день. Я убедился, что он не видел меня, когда я это делал, и поэтому не мог знать, кто был ответствен за искажение симфонии запахов, с которыми он столкнулся.
И я обнаружил, что Джефро выказывал больший интерес к пометкам других собак, чем к своим собственным. Я измерял интерес Джефро по тому количеству времени, которое он проводил, принюхиваясь к желтому снегу, принюхивался ли он вообще и мочился ли на него, чтобы оставить свою «отметку». Он больше принюхивался к моче других собак и намного больше к моче самцов, нежели самок, даже если образцы были перемещены. Джефро отлично знал, где была его моча и где чужая. Большинство владельцев собак и так знают, что собаки игнорируют свою собственную мочу, в отличие от отметок других особей, но раньше это никогда не доказывалось экспериментально, за пределами лабораторий. Простая, неинвазивная техника подтвердила то, что, как мы уже знали, было правдой.
Собирать желтый снег в Колорадо — это одно, но то, что мы с моей женой Джен пережили в июле 2005 года в Кении, — совсем другое. Мы имели особое удовольствие собирать за слонами навоз вместе с Джорджем Витмийером из Университета Беркли
(Калифорния), который в тот момент совместно с Яном Дугласом Хамильтоном проводил исследования в Национальной резервации Самбуру, в Северной Кении. Возможно, только этолог и его любящая животных жена и согласятся на такое предложение: «Эй, ты не хочешь помочь мне собрать слоновьи какашки?» Возбужденно ответив «да», мы тут же ухватились за такую возможность сопровождать Джорджа, полагая, что это, как минимум, станет поводом для обсуждения на большой коктейльной вечеринке, когда мы вернемся в Штаты.
И мы не были разочарованы. За несколько дней до того, как мы отправились собирать слоновий навоз, я сидел за рулем грузовика в тог момент, когда одна шестилетняя самка слона подбежала ко мне, остановилась прямо перед дверью и ударила хоботом по передней части грузовика, а потом, как ни в чем не бывало, отправилась восвояси. Затем, несколько часов спустя, Хева, большая самка, член группы под названием Винте, медленным шагом подошла к автомобилю исследователей и посмотрела на меня, как будто говоря: «Ну и кто ты такой, как

ты думаешь?» — и выпустила газы прямо в тридцати сантиметрах от моего лица. После такого теплого приветствия Хевы я повернулся к Джоржду и спросил: «Что произошло?»
«О, это они просто милым образом показывают тебе, кто здесь хозяин», — объяснил тот нам. Джордж рассказал, как однажды слон ударил его автомобиль палкой, а затем подбросил ее в воздух и ушел. Слоны могут перевернуть грузовик, если захотят, и однажды это случилось с Джорджем и его коллегой, когда один самец потерпел поражение в драке. Все эти истории проносились в моем сознании несколько дней спустя, когда мы сидели в грузовике, окруженные все растущей толпой слонов, и ждали, пока они отправятся купаться.
Слоны не собирались отправляться куда-то по нашему требованию, поэтому мы сидели, сидели и сидели, а пока мы ждали, Джордж рассказывал нам об этих величественных созданиях: кого как зовут, об их социальном и генетическом родстве, о поведении. Это было потрясающе и повергало в трепет, но лучше всего то, что мы проводили исследование, не используя инвазивные методы, которые влияли бы на естественное поведение животных.
Джордж получил большое количество данных с помощью уколов и усыпления одного из слонов, а затем описывая и анализируя его или ее кровь, но насколько лучше для слонов (и для нас) было воспользоваться преимуществом простого наблюдения их «природных дел».
Наконец один из самцов решил, что пришло время отправляться. И он пошел! Когда он ушел,
Джордж отважно выскочил из машины и исчез среди громадных животных (которые, похоже, его совсем не замечали), собрал приличную кучу слоновьих фекалий в пластиковый пакет и подбежал обратно к грузовику, кинув пакет в кузов. Все это время он улыбался. Мы тоже улыбались, но не могли дождаться, когда, наконец, сможем избавиться от пакета, вернувшись в лагерь. Этот образец фекалий и подобные ему затем были отправлены на генетический анализ, который помог Джорджу и его коллегам получить больше информации о слонах, живущих в Самбуру.
Слоны — это выдающийся вид очень эмоциональных животных, поскольку эмоции они выражают разнообразно, часто и глубоко. Но эмоции далеко эволюционировали и у других животных видов. Так что теперь давайте приступим к исследованию мира животных страстей.

перейти в каталог файлов