Буковский В. - И возвращается ветер... (Биографии и мемуары) - 2007. Владимир, шобя фотография на обложке Natalia Pohla

И возвращается ветер...
71
Сверху донизу уже никто не верит в марксистские догмы, но продолжает ими руководствоваться, ссылаться на них и ими бить друг друга — это доказательство лояльности, хлеб­
ная карточка.
Так как же эта таинственная душа примиряет в себе — думать одно, говорить другое, а делать третье? Одними анек­
дотами здесь не отделаешься, и даже муравьям, чтобы оп­
равдать свою покорность, нужно развить целую теорию. —
Плетью обуха не перешибешь.
— Что я могу сделать один? (Если бы все, тогда и я.) —
Не я, так другой. (И я лучше, я сделаю меньше зла.) —
Ради главного следует идти на компромиссы, уступки и жертвы. (Так и Церковь считает, что ради самосохранения надо идти на уступки, — уступкам конца не было, и вот уже священников назначает КГБ, а с амвона возглашают здравицу советской власти. Так и писатель, стремясь напе­
чатать свое нужное читателям произведение, соглашается там вычеркнуть строчку, здесь добавить абзац, изменить конец, убрать действующее лицо, пересмотреть название, и глядишь — главное-то уже потерялось! Все равно — гордит­
ся писатель: на такой-то странице намек, а отрицательный герой и вообще чуть не открыто ВСЕ говорит — правда, потом перевоспитывается и говорит совсем другое.)
— Служить надо России, коммунисты когда-нибудь сами собой исчезнут. (Это особенно распространено у ученых и военных.)
— Служить надо вечному, создавать непреходящие цен­
ности науки и культуры, а «мышиная возня» протестов отрывает от этого служения.
— Ни в коем случае не протестовать открыто — это про­
вокация, это только озлобит власти и обрушит удар на не­
винных.
— Открытые протесты играют на руку сторонникам твер­
дого курса в Политбюро и мешают «голубям» проводить либерализацию.
— Открытые протесты мешают успехам либерализации, которых можно достичь с помощью большой политики и тайной дипломатии.
— Протестовать по мелочам — только раскрывать себя.
Нужно затаиться. Вот когда придет решающий момент, тогда да! — а пока замаскируемся.

72
Владимир Буковский
— Только не сейчас, сейчас самый неподходящий мо­
мент: жена рожает, дети болеют, сначала надо диссерта­
цию защитить, сын в институт поступает... (И так далее — до конца жизни.)
— Чем хуже — тем лучше. Нужно сознательно доводить все нелепости системы до абсурда, пока чаша терпения не переполнится и народ не поймет, что происходит.
— Россия — страна рабов. Никогда у русских не было демократии и не будет. Они к ней неспособны — нечего и пытаться. С нашим народом иначе нельзя!
— Народ безмолвствует. Какое право имеет кучка недо­
вольных высказываться, — кого они представляют, чье мне­
ние выражают? Слышал я даже такое рассуждение:
— Ваши протесты вводят в заблуждение мировое обще­
ственное мнение: люди на Западе могут подумать, что у нас есть возможность говорить открыто или что-нибудь из­
менить, — следовательно, это на руку советской пропа­
ганде.
— Надо спокойно сделать карьеру, проникнуть наверх и оттуда пытаться что-то изменить, — снизу ничего не сделаешь.
— Надо войти в доверие к советникам вождей, воспи­
тывать их и поучать в тишине, — только так можно повли­
ять на государственный курс.
— Вы протестуйте, а я не буду, — должен же кто-то остаться живым свидетелем. (Это я слышал в лагере перед голодовкой.)
— Была бы новая теория вместо марксизма, чтобы ув­
лечь людей, — а на одном отрицании ничего не построишь.
— Коммунизм ниспослан России за грехи, а Божьему наказанию и противиться грешно.
И так все — от членов политбюро, академиков и писа­
телей до рабочих и колхозников — находят свое оправда­
ние. Причем чаще всего люди искренне верят, что это их подлинные чувства. Редко кто сознает, что это лишь отго­
ворка, самооправдание. И уж совсем мало кто открыто и честно признается, что просто боится репрессий. Всего один за всю мою жизнь сказал мне, что его устраивает комму­
нистическое государство: оно позволяет ему зарабатывать деньги, печатая всякую демагогическую чушь в газетах.

И возвращается ветер...
73
— В нормальном государстве, — говорил он, — меня бы на пушечный выстрел не подпустили к печати! Что бы я делал? Грузчиком работал?
В сущности, только так называемые истинно православ­
ные, секта, отколовшаяся от Православной церкви и не признающая советского государства, считающая, что оно от дьявола, — только они и не поддерживают эту систему насилия. Но их немного, и сидят они все по тюрьмам, по­
тому что отказываются работать на государство. Они не читают газет, не слушают радио, не берут в руки офици­
альных бумаг, а чиновников, в том числе и следователей, крестят — сгинь, сатана! На воле живут они тем, что под­
рабатывают у частных людей.
Ну, может, еще бродяги, питающиеся подаянием, жи­
вут вне советской системы (в лагерях они, однако, работа­
ют). Остальные же — хотят они этого или не хотят — строят коммунизм. Государству наплевать, какими теориями они оправдывают свое участие в этом строительстве, что они думают и что чувствуют. До тех пор пока они не сопротив­
ляются, не протестуют и не высказывают публично несо­
гласия, они устраивают советское государство. Любви ни­
кто не требует, всё просто и цинично: хочешь новую квар­
тиру — выступи на собрании; хочешь получать на 20—30 рублей больше, занимать руководящий пост — вступай в партию; не хочешь лишиться определенных благ, нажить неприятности — голосуй на собраниях, работай и молчи.
Все так делают, — кому охота плевать против ветра? На том и стоит это государство, продолжает морить людей по тюрьмам, держать всех в страхе, порабощать другие наро­
ды, угрожать всему миру.
Чего же требовать от капитана Дойникова? Однажды он мне сказал: «Вот освободитесь — будете вспоминать меня с ненавистью, так ведь?» — «За что?» — спросил я. «Ну как же, тюремщик, в тюрьме вас держал, морил голодом, не давал писем».
Нет, за те одиннадцать лет, что просидел я в общей сложности по разным лагерям да тюрьмам, не стал я нена­
видеть надзирателей, особенно тех, кто сам от себя зла не делал. В тюрьме же и подавно надзирателю не позавидуешь.
Большую часть своего времени он сам в тюрьме, сам за­
ключенный. А ну-ка, походи целый день по коридору, да

74
Владимир Буковский
еше если в ночную смену, — взвоешь. Все время мат, жес­
токость, ненависть. За день зэки в кормушку тебе столько насуют, что на всю жизнь хватит, — звереют люди. Иной надзиратель настолько привыкает к ругани, что сам не свой, пока не обложат его из какой-нибудь камеры. Ходит, зади­
рается, вызывает на ругань — душа болит. Один старшина, старый уже, так зверел от скуки в ночную смену, что мя­
укал, лаял, ослом кричал, — заедало его, что вот зэки спят, а ему спать нельзя. Другой ходил по коридору и громко орал: «Кто здесь начальник, а? Я спрашиваю, кто здесь начальник?» — «Ты начальник, так тебя и эдак!» — крича­
ли зэки из камер. «То-то же, туда вас и сюда!» И через две- три минуты опять: «Кто здесь начальник, а? Я вас спраши­
ваю, кто здесь начальник?»
Молодые же надзиратели проявляли к нам как мини­
мум интерес, если не симпатию. На обыске с любопыт­
ством разглядывали наши книги, листали, даже спраши­
вали тайком, что за книга да о чем в ней написано. Теперь вот, после статьи Сухарева в «Литературной газете», во время очередного шмона внимательно прочли мой приго­
вор, незаметно для офицера передавали его друг другу, посмеивались. Очень бы я хотел, чтобы замминистра юсти­
ции посмотрел на их усмешки.
За что же их ненавидеть? Уж если кого и ненавидеть, так тех, кто там, наверху, дерется за портфели, забыв обо всем на свете, тех, кто от имени всего народа вещает с высоких трибун, да тех, кто за хорошую плату их восхваля­
ет в стихах и прозе. Тех, по чьему приказу затопляют кро­
вью страну вот уже скоро 60 лет. Но и их я не мог ненави­
деть. Презирать мог так же, как все их общество, так же, как их идеологию и самооправдания, психологию рабов и поработителей одновременно. Презирал я советского чело­
века. Не того, который изображен на плакатах или в совет­
ской литературе, а того, который существует на самом деле, у которого нет ни чести, ни гордости, ни чувства личной ответственности, который может один на медведя с рога­
тиной ходить, а мимо милиции идет — робеет, аж пот его прошибает. Который предаст и продаст отца родного, лишь бы на него начальник кулаком не стучал. Трагедия же за­
ключалась в том, что сидел он в каждом из нас, и пока мы не преодолеем в себе этого советского человека — ничего

И возвращается ветер...
75
не изменится в нашей жизни. Он-то и держал меня в тюрь­
ме. Таким образом, и с этой стороны выходило, что сидеть мне еще много, видимо, до конца жизни.
Куда же, однако, меня везут ? Чекист мой слева задремал,
даже всхрапнул. И вдруг, точно от толчка, проснулся, испу­
ганно озираясь по сторонам. Все так же неслись мы с беше­
ной скоростью — спереди милицейская машина, сзади мили­
цейская машина. Все так же мелькали они своими фонарями.
Но чувствовалось, что подъезжаем к городу. Москва, навер­
ное. Вот завертелись поворот за поворотом, скорость сбави­
ли. Да, видно, в Москве. Куда теперь? В Лефортово? Дей­
ствительно, минут через 20 въезжаем мы уже в знакомые
лефортовские ворота.
Приехать в знакомую тюрьму — все равно что домой вер­
нуться. Вьшез из машины, повели в боксы — опять шмонать.
А вещи мои! «Не беспокойтесь». Навстречу подполковник Сте­
панов, старый мой приятель, смеется, бес. «Как дОехали,
хОрОшО?» Все так же окает, как и десять лет назад. Так я
и не выяснил, вологодский он, володимирский или костромской.
Теперь все более или менее ясно — успокоился я. Скорее всего,
привезли меня опять уговаривать отречься от своих взглядов,
примириться с властью. Может, даже по Москве поводят.
Так-то вот Роде прошлой зимой возили в Ригу. Катали по
городу, даже к матери завезли, всё уговаривали — видите,
какая жизнь вокруг хорошая. Пока вы 15 лет сидели, у нас
жизнь шла, социализм построили, все довольны. Пишите по­
милование — и вас выпустят. Не на того напали. Покатался
Роде, повидал мать, посмотрел свою Ригу и уперся: везите
назад во Владимир. Так ни с чем и привезли его назад.
Конечно, может быть, привезли меня на следствие. Весь­
ма возможно, опять кого-то из ребят арестовали в Москве,
опять их ниточки на меня вывели. Так уже допрашивали меня
и по делу Хаустова, и по делу Суперфина, и по делу Якира, и
по делу Осипова, — только давно убедились чекисты, что
ничего от меня не добьешься, и возить перестали. Обычно
наоборот — приезжал ко мне в тюрьму следователь КГБ,
задавал формальные вопросы, ничего не получал и уезжал.
И так они к этому привыкли, что последний раз, по делу
Суперфина, следователь свой допрос тем и начал: «Ну что ж,
говорить вы, конечно, не будете, да нам и не надо — чисто

76
Владимир Буковский
формальные вопросы. Протокол заполним и разойдемся». Но
кто их знает, может, опять будут пытаться, — терпение у
них собачье. Впрочем, что я теряю ? Отъемся здесь немного,
отдохну, над чекистами поиздеваюсь, может, даже свида­
ние урву — и назад, в свой Владимир. Вот только заниматься
здесь не дадут, — придется перерыв сделать.
Тем временем шел обычный шмон — раздели, вещи ощупали.
— Ну, что? Скоро вы там? Сколько я должен голый сто­
ять?
— Сейчас-сейчас. — И несут мне вещи совсем другие, но­
венькие. Костюм какой-то черный, ботинки, рубашку шел­
ковую. Что за дьявольщина опять ?
— А мои, — говорю, — мои вещи отдайте! (Особенно вол­
нуюсь я за свою телогрейку — там лезвия, да и привык я
спать под своей телогрейкой. Зачем мне их барахло?)
— Потом-потом, — говорят, — ваши вещи дезинфициро­
вать будут, такой порядок.
— Какая дезинфекция, какой порядок, что ты мне, бес,
гонишь ? Ты еще в школу ходил, а я в этой тюрьме уже сидел.
Лефортовские порядки знаю, — никакой дезинфекции никог­
да не было!
Что-то не так, что-то почуял я недоброе. И улыбочка у
него елейная, так и стелется. Опять подумалось мне о лесоч­
ке да о попытке к побегу, «сапоги вам больше не нужны»...
Я в скандал, я в крик:
— Не нужно мне чужое — отдайте мое. Какая дезинфек­
ция, — я из другой тюрьмы приехал, а не с воли. У нас каран­
тина нет и санобработку проходим.
Засуетились, черти, забегали. Прискакали офицеры. Вот,
дескать, порядки у нас новые, обязательно дезинфекция, ни­
как нельзя без дезинфекции. Пожалуйте в баню. Сколько ни
скандалил — бесполезно. А, будь вы неладны. Застрелить — и
в своем застрелите, если приказ есть.
— А вещи мои где?
— Не волнуйтесь, завтра отдадим.
— Ну, хоть зубную щетку, порошок, мыло да махорку
можно взять?
— Можно, — говорят, — берите.
С тем и привели в камеру. Непривычно как-то в вольной
одежде. Шесть лет не надевал, отвык, неловко. Заводят в
камеру уже к ужину. Всегда вот так с этими этапами —
чего-чего, а покормить забудут, потом не допросишься, проеха-

И возвращается ветер...
11
ло. Камера номер сорок. Сидел я в ней раньше. Корпусные все
знакомые, надзиратели тоже, — действительно, как домой
вернулся. Смеются: «Опять тебя прикатили!»
В камере двое. Оба следственные. Тоже странно. Не дол­
жны бы меня держать со следственными. Значит, и я тоже
под следствием. Курят сигареты, угощают. Сигарет я уже
давно не курил — не накуриваюсь я ими, привык к махорке.
Познакомились, поболтали. Я в основном помалкиваю — кто
их знает, что за люди. К хорошим людям меня не посадят.
У одного на пальце золотое кольцо — странно. Заметил он
мой взгляд, объяснил, что, дескать, снять не могли, не слеза­
ет кольцо. И еще того странней, — что я, чекистов не знаю ?
С пальцем оторвут! Ну, ладно.
Спрашиваю, действительно ли дезинфекцию вещей теперь
делают, — все-таки не был я здесь три с лишним года, могли
измениться порядки.
— Вам, — спрашиваю, — делали?
— Делали, — говорят.
— А что взамен давали ?
— Да тоже вот костюмчик, только не такой, как у тебя,
попроще. Ишь какой тебе шикарный выдали. Ну-ка, расстег­
ни пиджак-то. Смотри, да он французский!
И точно, на подкладке изображена Эйфелева башня. Стали
мои соседи поглядывать на меня с любопытством — что ты
за шишка такая, почему тебе такой костюм дали ? Кое-как
скоротали вечер. Для меня они вольные люди, всего два меся­
ца с воли, есть о чем спросить. Отбой. Легли спать. Ребята
мои поворочались-поворочались и заснули, а мне не спалось.
Происходило со мной что-то странное. Весь мой тюрем­
ный опыт говорил мне: такого не бывает, не может быть,
готовят тебе ловушку какую-то, западню. Может, выве­
дут гулять в Москву, а сами сфотографируют — вот, дес­
кать, видите: он и не сидит вовсе, гуляет в новом костюме
по улице Горького. Может, даже западным корреспондентам
собираются показать издали — видите, живой! Может, до­
бился кто-нибудь из-за границы свидания со мной? Каких
только предположений я не строил! Да и Лефортовская тюрь­
ма была для меня полна воспоминаний. Сидел я здесь четыре
раза — в 63-м, 67-м, 71-м и 73-м, больше двух с половиной
лет в общей сложности. В разные времена, при разных режи­
мах и даже разных правителях. Удивительное свойство име­
ет следственная тюрьма — из свежего, только что попав-

перейти в каталог файлов