Буковский В. - И возвращается ветер... (Биографии и мемуары) - 2007. Владимир, шобя фотография на обложке Natalia Pohla

14
Владимир Буковский
не продал, ты уже считаешь его хорошим знакомым, если два — близким другом, три — закадычным приятелем, как будто ты с ним полжизни прожил бок о бок.
А встретив человека в первый раз, неизбежно смотришь на него как на будущего свидетеля по твоему будущему делу. Неизбежно прикидываешь: на каком допросе он рас­
колется — на первом или на втором? На каких его слабос­
тях попытается играть КГБ? Робкий — значит, запугают, самолюбивый — постараются унизить, любит детей — при­
грозят забрать детей в интернат. И смотришь ему в глаза вопросительно — выдержит или не выдержит, когда при­
пугнут сумасшедшим домом? Редко кто выдерживает. А по­
тому не отягощай память ближнего излишней информаци­
ей, не ставь его перед необходимостью мучиться потом угрызениями совести. Ты прокаженный, ты не имеешь права на человеческую жизнь, каждый, кто коснулся тебя, рис­
кует заразиться, и если ты действительно любишь кого- то — избегай его, сторонись, делай вид, что не узнал, не заметил. Иначе завтра ему на голову обрушится вся мощь государства.
И потому-то, втискивая 25 часов в сутки, растягивая неделю в месяц, ты должен сделать максимум возможного и даже невозможного, потому что завтра ты опять будешь в лефортовской камере и долго потом ничего не сможешь сделать — может быть, никогда. Опять будешь по ночам перебирать в памяти все, что упустил, что мог сделать луч­
ше и сильнее, будешь казнить себя за нерасторопность. Ведь столько десятилетий люди ничего не могли сделать — даже плюнуть в морду тем, кто их убивал. И миллионы их сгину­
ли, мечтая хоть чем-нибудь отплатить за свои мучения. А у тебя была возможность кричать на весь мир, были друзья, на которых можно положиться, было время — что ты ус­
пел сделать? И миллионы мертвых глаз будут обжигать тебе душу укоризненными вопрошающими взглядами.
В Сибири мне рассказывали об одном способе охоты на медведя. Где-нибудь вблизи медвежьей тропы на сосне пря­
чут приманку — обычно мясо с тухлинкой. А на ближай­
ший толстый сук этой сосны привязывают здоровенную тяжелую колоду, так чтобы она заслоняла путь к приманке и притом свободно раскачивалась на канате. Медведь, чуя приманку, лезет на ствол и встречает на пути колоду. По

И возвращается ветер...
15 своей медвежьей натуре он даже не пытается эту колоду обойти, а отодвигает ее в сторонку и лезет дальше. Колода, качнувшись в сторону, бьет медведя в бок. Мишка ярится, толкает колоду сильнее, та, естественно, бьет его еще силь­
нее, медведь — еще сильнее, колода — еще сильнее. Нако­
нец, колода бьет его с такой силой, что оглушает и сшиба­
ет с дерева. Примерно такие же отношения сложились у меня с властями: чем больший срок мне давали — тем боль­
ше я старался сделать после освобождения, чем больше я делал — тем больший срок получал. Однако и время меня­
лось, и возможности мои увеличивались, и трудно было сказать, кто из нас медведь, кто колода и что из этого всего выйдет. Я, во всяком случае, отступать не собирался.
Выходило таким образом, что не только эти пять меся­
цев расписаны у меня вперед, но и вся жизнь: десять меся­
цев в лагере, пять лет в ссылке, потом — в лучшем случае — год лихорадки, называемой свободой, затем еще десять лет тюрьмы и еще пять ссылки. Это уже, кажется, мне будет
57 лет? Ну, еще на один круг мне могло хватить времени, а умирать выходило опять на тюрьму. Оттого-то и не ждал я ее, эту свободу, не считал дней и месяцев. Я сам себе на­
поминал того джинна из сказок «Тысячи и одной ночи», которого посадили в бутылку, — и первые пять миллионов лет он клялся озолотить того, кто его освободит. А вторые пять миллионов лет — уничтожить того, кто его выпустит.
Во всяком случае, чувства этого джинна были мне понятны.
Была, однако, и другая причина, заставлявшая меня расписывать тюремное время вперед и каждую минуту ис­
пользовать для занятий: сама тюрьма.
Человек, не дисциплинирующий себя, не концентри­
рующий внимания на каком-либо постоянном занятии, рискует потерять рассудок или уж, во всяком случае, утра­
тить над собой контроль. При полнейшей изоляции, отсут­
ствии дневного света, при монотонности жизни, постоян­
ном голоде и холоде впадает человек в какое-то странное состояние, полудрему-полумечтательность. Часами, а то и целые дни напролет может он глядеть невидящими глаза­
ми на фотокарточку жены и детей, или листать страницы книги, ничего не понимая и не запоминая, или вдруг за­
водит с соседом бесконечный, бессмысленный спор на со-

16
Владимир Буковский
вершенно вздорную тему, как бы застревая на одних и тех же доводах, не слушая собеседника и фактически не опро­
вергая его аргументов. Человек абсолютно не может сосре­
доточиться на чем-то определенном, уследить за нитью рассказа.
Странное что-то происходит и со временем. С одной сто­
роны, время несется стремительно, поражая этим твое во­
ображение. Весь нехитрый распорядок дня с обычными, монотонно повторяющимися событиями: подъем, завтрак, прогулка, обед, ужин, отбой, подъем, завтрак, прогулка, обед, ужин, отбой — сливается в какое-то желто-бурое пят­
но, не оставляющее никаких воспоминаний, ничего, за что могло бы зацепиться сознание. И вечером, ложась спать, человек, хоть убей, не помнит, что же он весь день делал, что было на завтрак или на обед. Более того, сами дни неразличимы, полностью стираются из памяти, и замеча­
ешь вдруг, будто кто тебя толкнул: батюшки, опять баня! — это значит семь, а то и десять дней пролетело. Так и жи­
вешь с ощущением, будто каждый день у тебя баня. С дру­
гой стороны, это же самое время ползет удивительно мед­
ленно: казалось, уже год прошел — ан нет, все еще тот же месяц тянется, и конца ему не видно.
Опять же становится человек страшно раздражительным, если что-то нарушает его монотонную жизнь. Вдруг, на­
пример, с нового месяца водят гулять не после завтрака, а после обеда. Какая, казалось бы, разница, однако это до­
водит до бешенства, почти до исступления. Или поругался с надзирателем, или вызвал на беседу воспитатель, а ты с ним завелся — и вот уже не можешь ни читать, ни спать, ни думать о чем-нибудь другом. Строчки в глазах прыгают, мысли скачут, а тебя аж трясет всего. Ну что, казалось бы, необыкновенного? Этих споров, этих бесед, этой ругани с надзирателями было в твоей жизни столько, что и сосчи­
тать невозможно. Однако несколько дней и ночей ты бу­
дешь перебирать в уме, что сказал он, что ты ответил, что мог ты сказать, да не сказал, не сообразил сразу. И как бы ты мог его особенным образом поддеть или обрезать, отве­
тить более ехидно или более убедительно. Словно испор­
ченная пластинка, этот разговор все крутится и крутится в мозгу, и нет сил его остановить. Или вот получишь из дому открытку какую-нибудь цветастую и смотришь, смотришь

И возвращается ветер...
17 на нее, как идиот, и так дико видеть разные непривычные цвета, что оторваться не можешь.
Нельзя сказать, чтобы голод был очень мучителен — это ведь не острый голод, а медленное хроническое недо­
едание. Поэтому очень скоро перестаешь ощущать его рез­
ко, остается нечто монотонно сосущее, наподобие тихой тянущей зубной боли. Даже перестаешь понимать, что это голод, а так, через несколько месяцев, замечаешь вдруг, что стало больно и неловко сидеть на лавке и ночью, как ни ляг, все что-то жмет или давит — уж и матрац несколь­
ко раз перетрясешь, и ворочаешься с боку на бок, а все неловко. Только так и ощущаешь, что кости вылезли. Но это тебе как-то даже безразлично. Да еще с койки вставать не надо резко — голова кружится.
Самое же неприятное — это ощущение потери личнос­
ти, точно проволокли тебя мордой по асфальту и совсем не осталось никаких характерных черт и особенностей. Слов­
но твою душу со всеми ее изгибами, извивами и потайны­
ми углами да узорами прогладили гигантским утюгом, и стала она плоская и ровная, как картонная манишка. Зати­
рает тюрьма. От этого каждый человек норовит как-то вы­
делиться, проявить свою индивидуальность, оказаться выше других или лучше. У блатных в камерах постоянные драки, постоянная борьба за лидерство, убийства даже бывают. У нас, конечно, этого нет, но через четыре-пять месяцев сидения в одной и той же камере с одними и теми же людьми становятся они тебе до омерзения понятны, так же, видимо, как и ты им. В любой момент знаешь, что они сейчас сделают, о чем думают, о чем спросить собираются.
А чаще всего в камере и не говорят ни о чем, потому что всё друг о друге знают. И удивляешься, как же малосодер­
жательны мы, люди, если через полгода уже и спросить друг у друга нечего.
Особенно же тяжко, если есть у твоего сокамерника какая-нибудь бессознательная привычка — например, но­
сом шмыгать или ногой постукивать. Уже через пару меся­
цев совершенно невмоготу становится, убить его готов. Но вот развели вас в разные камеры или попал ты в карцер, и через некоторое время встречаетесь вы как родные: сразу куча вопросов, рассказов, новостей, воспоминаний — праз­
дник на неделю. Бывает, конечно, и полная психологичес-

18
Владимир Буковский
кая несовместимость, когда люди и двух дней в камере не могут прожить, а жить им предстоит так годами. Вообще же все человечество делится на две части: на людей, с ко­
торыми ты мог бы сидеть в одной камере, и на людей, с которыми не смог бы. Но ведь никто твоего согласия не спрашивает. Поэтому необходимо быть предельно терпи­
мым к своим сокамерникам и в то же время подавлять свои привычки и особенности: ко всем нужно приспособиться, со всеми поладить, иначе жизнь станет невыносимой.
Помножьте теперь все эти тяготы на годы и годы, воз­
ведите их в квадрат, добавьте сюда все те годы, которые вы просидели до этого, в других лагерях и следственных тюрьмах, и тогда вы поймете, почему нужно занять каж­
дую свою минуту постоянным делом — лучше всего изуче­
нием какого-нибудь сложного, запутанного предмета, тре­
бующего громадного напряжения внимания. От постоян­
ного электрического света веки начинают чесаться и вос­
паляются. Десятки раз читаешь одну и ту же фразу, но ни­
как не можешь ее понять. С огромными усилиями одолева­
ешь страницу, но только ты ее перевернул — уже ни звука не помнишь. Возвращайся назад, читай двадцать, тридцать раз одно и то же, не позволяй себе курить, пока не оси­
лишь главу, не позволяй себе ни о чем думать, мечтать или отвлекаться, не позволяй себе даже сходить в туалет — для тебя нет ничего важнее на свете, чем выполнить то, что наметил на сегодняшний день. А если назавтра ты ничего не помнишь — бери и читай заново. И если ты кончил книгу, можешь позволить себе один выходной день, толь­
ко один, потому что уже на второй память начинает сла­
беть, внимание рассредоточивается и ты опять медленно погружаешься, уходишь под воду, точно утопающий, — глубже, глубже, пока не начнет звенеть в ушах, а цветные крути не поплывут перед глазами. И еще неизвестно, вы­
нырнешь ли ты.
Особенно заметно это в карцере, в одиночке: ни книг, ни газет, ни бумаги, ни карандаша. На прогулку не водят, в баню не водят, кормят через день, окна практически нет, лампочка где-то в нише, в стене, у самого потолка, еле-еле потолок освещает. Один выступ в стене — твой стол, другой — стул, больше десяти минут на нем не просидишь.
Вместо кровати на ночь выдается голый деревянный щит.

И возвращается ветер...
19
Теплой одежды не полагается. В углу параша, а то и просто дырка в полу, из которой целый день прет вонь. Словом, цементный мешок. Да еще курить запрещено. Грязь вековая.
По стенам кровавая харкотина, потому что туберкулезни­
ков сюда тоже сажают. Вот тут и начинается твой спуск под воду, на самое дно, в самую тину. Так в тюрьме это и назы­
вают — спустить в карцер, поднять из карцера.
Первые дня три еще шаришь по камере, ищешь — мо­
жет, кто до тебя ухитрился пронести махорки и спрятал остатки, может, окурки где заначил. Все ямки и трещинки облазаешь. Еще существуют для тебя ночь и день. Днем все больше ходишь взад-вперед, а ночью стараешься заснуть.
Но холод, голод и однообразие берут свое. Дремать можно лишь минут десять-пятнадцать, затем вскакиваешь и ми­
нут сорок бегаешь, чтобы согреться. Потом опять дремлешь минут пятнадцать — или привалясь на щит (ночью), или подвернув под себя ногу, прямо на полу, спиной упер­
шись в стену (днем), затем опять вскакиваешь и полчаса бегаешь.
Постепенно чувство реальности совершенно утрачива­
ется. Тело деревенеет, движения становятся механически­
ми, и чем дальше, тем больше превращаешься в какой-то неодушевленный предмет. Трижды в день дают кипяток, и этот кипяток доставляет несказанное наслаждение, точно оттаивает все у тебя внутри и временно возвращается жизнь.
Все в тебе наполняется сладкой болью — минут на двад­
цать. Дважды в день перед оправкой дают клочок старой газеты, и уж этот клочок ты прочитываешь от первой до последней буквы, причем несколько раз. Перебираешь в памяти все книжки, какие читал, всех знакомых, все пес­
ни, какие слушал. Начинаешь складывать или множить в уме цифры. Обрывки каких-то мелодий, разговоров. Время абсолютно не движется. Ты впадаешь в забытье, то вскаки­
ваешь и бегаешь, то опять дремлешь, но это не разнообра­
зит жизнь. Постепенно пятна грязи на стене начинают сли­
ваться в какие-то лица, точно вся камера украшена порт­
ретами сидевших здесь до тебя зэков. Галерея портретов твоих предков.
Можно часами их разглядывать, расспрашивать, спо­
рить, ссориться и мириться. Через некоторое время и они уже не вносят разнообразия. Ты знаешь о них все, точно

20
Владимир Буковский
просидел с ними в одной камере полжизни. Некоторые раздражают тебя, с некоторыми еще можно перекинуться словцом. Есть такие, которых нужно сразу обрезать, иначе они становятся слишком навязчивыми. Они будут нудно и монотонно рассказывать никчемные подробности своей никчемной жизни. Они будут врать и приукрашивать свою жизнь, если заметят, что ты их не слушаешь. Они услужли­
вы и суетливы до омерзения. Другие молчат и угрюмо по­
глядывают исподлобья — с ними держи ухо востро: только заснешь, они могут и пайку стянуть. Есть и дружелюбные, общительные ребята, обычно помоложе, с которыми и по­
шутить можно. Они покладисты, никогда не унывают и за компанию готовы удавиться. Такие обычно сидят за хули­
ганство, групповое изнасилование или групповой грабеж.
В углу, над парашей, живет старый вор-законник. Он сразу же начинает интриговать, настраивать разные группки друг против друга и всех их против тебя. Шушукается с ними по углам, обменивается какими-то многозначительными взгля­
дами. Важно и авторитетно, ни к кому конкретно не обра­
щаясь, он травит бывальщину: рассказывает о пересыл­
ках, о лагерях, об убийствах. Он явно провоцирует конф­
ликт в камере, хочет установить свой порядок. Он знает, кому что положено, а кому не положено. С ним не избежать серьезной стычки, и лучше это делать сразу, пока он не сколотил своей группировки, пока его авторитет не утвер­
дился. Но и это все тонет, стирается и оставляет тебя один на один с вечностью, с небытием.
Трудно понять, где кончаешься ты и начинается эта бесконечность. Тело твое — уже не ты, мысли твои тебе не принадлежат, они приходят и уходят сами собой, не пови­
нуясь твоим желаниям. Да и есть ли у тебя желания? Я аб­
солютно уверен, что смерть — это не космическая пусто­
та, не блаженное ничто. Нет, это было б слишком успоко­
ительно, слишком просто. Смерть — это мучительное по­
вторение, нестерпимое одно и то же. А потому возникает навязчивый, однообразный не то сон наяву, не то раз­
мышления во сне.
В первой серии события происходят среди сложных, гу­
дящих станков, монотонно двигающих рычагами. Огром­
ные ножи с лязгом и свистом опускаются со всех сторон.

И возвращается ветер...

перейти в каталог файлов