Записки морского офицера

Н.А. МОНАСТЫРЕВ
"ЗАПИСКИ МОРСКОГО ОФИЦЕРА"
Глава 1
Яркий майский день. Солнечные лучи сверкают на кресте Исаакия и шпиле
Адмиралтейства. С Петропавловской крепости доносится глухой выстрел пушки.
Полдень.
Сегодня особо счастливый день, сегодня особенно ярки солнечные лучи - мы произведены в корабельные гардемарины. Сердце дышит полно, душа рвется куда-то, перед нами жизнь, карьера и море, любимое море.
После полдня я одеваюсь в новый мундир корабельного гардемарина, нужно сделать необходимые визиты и завтра ехать в Москву повидать своих стариков. Утром на следующий день все гардемарины были собраны в
Адмиралтействе, там мы получили приказы о производстве, морской министр поздравил и пожелал успеха. Все официальности окончены, каждый из нас свободен на две недели перед началом плавания. Вечером поезда уносили во все концы необъятной России сотню гардемарин. Как было приятно сесть в вагон 2-го класса, этот запретный плод в течение многих лет... По правилам морского устава в вагонах 2-го класса могли ездить только офицеры. Гардемарины, юнкера и нижние чины вообще имели право находиться только в 3-м классе. С пылом юности мы всегда возмущались этим строгим, и, как нам казалось, непонятным правилом, но впоследствии каждый из нас находил в нём свой смысл. Все строгости дисциплины в этот счастливый момент казались легко переносимыми, особенно это было легко и даже забавно для тех, кто ехал в неприморские города. Там мало кто имел представление о том, что такое корабельный гардемарин, и армейские офицеры зачастую не знали, как же обходиться с этим чином, отдать ли ему честь первому, позволить ли остаться в ресторане. Простые солдаты иногда приходили в какой-то священный трепет при такой дотоле невиданной форме и с переляку становились во фронт. Как это было забавно. Но с важностью отвечаешь на приветствие и проходишь, как китайский мандарин. Обернувшись, случайно увидишь, как солдат еще долго и с недоумением смотрит тебе в след. Москва, куда я поехал, не очень отличалась в этом отношении от провинциальных городов огромной России, поэтому там можно было себя держать свободно, бывать везде и насладиться полностью своим коротким отпуском. Но вот он кончен. Нужно ехать в
Петербург. Третий звонок курьерскому поезду. Я целую, ставшую мне дорогой маленькую ручку с букетом фиалок. Поезд уносит меня на север.
Ночь, полная воспоминаний, необъятных грёз о неизвестном будущем, проходит быстро. Туманное Петербургское утро, поезд плавно останавливается у перрона Николаевского вокзала. Не особо шикарный Петербургский "ванька" с прохладцей везет меня на Пушкинскую улицу в давно знакомый отель. Через час я

уже в Адмиралтействе, там я получаю приказание сегодня же явиться в Кронштадт на броненосный крейсер "Рюрик". А, "Рюрик" славный корабль... На палубе медленно шлепающего своими колесами "Котлина", я думаю о прошлом. Перед моими глазами, как в панораме проходят строящиеся корпуса "Гангута",
"Полтавы", судостроительные заводы и старый крейсер, так счастливо избегнувший своей судьбы в Цусимском сражении... Яркий вихрь воспоминаний о прошлой войне, то больно колющих самолюбие, то полных надежд на возрождение флота и его силу. В моей памяти яро стал образ старого, погибающего "Рюрика". Старик Власыч, друг моего детства, видел его геройскую гибель, он рассказал мне о ней своими простыми словами, я их запомнил и решил идти во флот.
Град снарядов сыплется на потерявший ход "Рюрик". У него заклинило руль, он описывает дугу, пытаясь исправить повреждение, то там, то здесь вспыхивают пожары. Командир убит, все офицеры или убиты или ранены, палубы, казематы, усеяны трупами, он кренится. Единственная оставшаяся пушка отвечает на жестокий огонь японских крейсеров. Огненное кольцо сжимается над ним... Его два, более сильных и быстроходных товарища "Россия" и "Громобой" стараются ему помочь. Они пытаются отвлечь огонь на себя, но, увы, напрасно. Сильный враг добивает крейсер и он начинает погружаться. Еще несколько последних выстрелов с гибнущего корабля и все кончено. Холодная, страшная, неведомая пучина поглотила "Рюрик". Но его славное имя осталось...
Да, это оно должно возродить флот, это оно должно дать новую силу и исправить ошибки прошлого. В этот момент я готов был отдать всё, что мог, чтобы честь Андреевского флага осталась незапятнанной. Но для этого нужно было самоотверженно работать, учиться и учить.
Так в этих думах и мечтах прошли два часа. Желтая вода Невы стала темнеть, я поднял голову. Передо мной был Кронштадт, форты, военная гавань, полная корабельных мачт. Среди них я старался распознать знакомые мачты и трубы, но их не было. В этот момент ко мне подошел один из моих товарищей.
- "Здорово, дружище. Ты куда назначен?"
- "На "Рюрик".
- "Да что ты, я не знал, значит вместе будем плавать. Прекрасно".
- "Но я не вижу его. Где он?".
- "А, мой дорогой, ты плохо осведомлён, я предварительно все разузнал о крейсере. Какой командир, офицеры... словом все подробно. Он сейчас стоит в доке и выйдет через три, четыре дня. Ты знаешь, что на нем будет флаг командующего Балтийским флотом. Вот, я думаю, поплаваем с ним. Это, брат, адмирал...", - и он сделал выразительный знак рукой, - "Это человек жизни. Он пробыл всю войну на востоке и командовал "Новиком" и "Севастополем". У него можно кое-чему научиться".
- "Да... Сейчас я думал о прошлой войне... О старом "Рюрике".
- "Представь, я тоже. С этим именем у меня связано всё представление о флоте, его будущем... Но знаешь, я бы много дал, чтобы не быть пессимистом, это проклятое чувство мне порой отравляет все радости жизни. Вот и теперь...".
- "Ну, брат, брось. Надо всегда видеть лучшее и стремиться к нему".
- "Да, все это верно, но я фаталист и всегда верю в рок, судьбу... "Во мне часто бывают предчувствия, сегодня почему-то особенно они владеют мной...".
- "Предоставь это, мой дорогой, тем, у кого плохие нервы, и не думай об этом. Едем на крейсер, мы уже подошли".
- "Да, забыл тебе сказать, что нас будет всего навсего семь человек, дорогой скажу кто. Едем...".

Быстро промелькнули казармы 1-го экипажа, здание Морского
Инженерного училища Императора Николая I, дом Главного командира, машинная школа. Перед городским садом мы остановились, я не мог отказать себе в удовольствии лишний раз посмотреть на памятник Петру Великому и с каким-то особым чувством прочёл, в сотый раз виданную надпись.
Через несколько минут мы были в доке. Огромный трёхтрубный корабль занимал весь док. Его корпус уже был очищен и покрашен. Значит недолго нужно было оставаться в доке. Вахтенный начальник, совсем еще молодой мичман, всего навсего прошлого выпуска, встретил нас с некоторым оттенком превосходства своего положения, что было ясно выражено на его красивом лице. Он холодно протянул нам руку и сказал: "Рассыльный, проведи господ корабельных гардемарин к старшему офицеру". Мы последовали за рассыльным. Через две минуты матрос почтительно постучал в дверь каюты, она открылась и в ней показалась довольно невзрачная фигура старшего офицера.
- "Честь имею явиться по случаю назначения на броненосный крейсер "Рюрик", - громко отчеканил каждый из нас, приложив руку к козырьку фуражки, как полагалось по морскому уставу.
- "Здравствуйте господа, Ваши фамилии? Вы - последние из назначенных на крейсер. Рассыльный, проводи господ гардемарин в их помещение".
Рассыльный опрометью бросился вперед, его мало обтёсанная фигура ясно показывала, что он новобранец и обучен еще в экипаже быстро и точно исполнять приказание начальника. Он понёсся вперед. Едва поспевая за рассыльным, прыгавшим как заяц через комингсы переборок, мы, часто спотыкаясь с непривычки, прошли полутемной батарейной палубой в нос корабля. Внезапно матрос остановился и почтительно приложив правую руку к фуражке, левой показал нам на дверь. Веселый смех и знакомые голоса послышались из-за переборки каюты, я стукнул в дверь и, не дожидаясь ответа, открыл её.
- "Аааа...", - загалдели все пятеро, сразу на разные тона.
- "Вот и они", - сказал высокий Э., сверкнув своими карими глазами, -
"Теперь мы все в сборе".
Расспросы, обмен впечатлениями, всякие новости и слухи... Словом, как полагается при первой встрече, после некоторой разлуки. Оказывается П., первый по списку из всех нас, уже назначен старшим. Лейтенант Г., второй артиллерийский офицер, назначен заведующим обучением корабельных гардемарин. Немного времени спустя, когда каждый из нас уже успел разложить свои вещи и более-менее устроиться, лейтенант Г. зашел в наше помещение, его маленькая шарообразная фигурка пыталась перед нами держаться важно и с достоинством, но на добродушном лице не было и тени строгости. Мы сразу почувствовали, что наш непосредственный начальник будет очень сговорчивым и по службе нам не грозит особых осложнений.
- "Ну, вот, господа, устраивайтесь и, если что-либо вам понадобится, обращайтесь ко мне. Пока до свидания", - и он ушел, очевидно не желая с первого же момента как-либо обнаружить свой добродушный характер.
Остаток дня и вечер до позднего часа прошёл в бесконечных разговорах и рассказах. Наконец, наговорившись досыта, и порядочно утомленные за день, все семеро, как по приказу захрапели на разные лады. Завтра начнётся наш первый морской день на боевом корабле и в новом положении.
Бодрящие звуки горна. Играют повестку, это значит через 15 минут подъем флага. Как обалделый вскакивает П. со своей койки:

- "Господа!" - заорал он не своим голосом, толкая то одного, то другого в бок, в спину, не разбирая места, - "Вы забыли, чёрт вас дери, ведь мы представляемся сегодня командиру, скорее одевайтесь, осталось 10 минут!"
Меланхолическая фигура длинного К., бессмысленными глазами посмотрела на волновавшегося старшего гардемарина и повернулась на левый бок.
Все остальные быстро спрыгнули со своих коек и в мгновение ока "чисто переоделись", как принято было выражаться на флоте в то время, т.е. надели мундиры и палаши. Оставалось восемь минут, а К. продолжал безмятежно храпеть.
Что делать, нужно быть всем семи к подъёму флага?! Командир знает, что нас семь, ведь будет неудобно для первого дня. Недолго думая Б. схватывает со стола графин с водой и поливает на голову спящего К., остальные сбрасывают с него одеяло, подхватывают койку... и долговязая фигура очутилась на палубе. Ругаясь, отплевываясь, К. неохотно начинает одеваться. В это время с верхней палубы доносятся звуки "большого сбора", дудки боцманов и унтер-офицеров. Друг за другом мчимся мы по трапу на верхнюю палубу, придерживая палаши и стрелой несемся на ют. Корабль весь в движении. Всё население корабля быстро выходит наверх. Из кормового люка выходят офицеры, кто не торопясь, уже успев выпить чашку горячего кофе, кто поспешно, на ходу застегивая пуговицы белого кителя.
Офицеры, по чину и старшинству, становятся по правому борту, сначала строевые, а затем инженеры-механики флота, за ними, также по старшинству становимся мы.
В последний момент, пробираясь сзади ряда офицеров, бежит К. и занимает своё место. Против нас по левому борту стоит караул, горнисты, хор музыкантов, затем также по старшинству кондукторы, 2-я вахта команды и 1-я строятся соответственно по левому и правому борту корабля. В руке старшего офицера судовой рапорт, он строгим взглядом осматривает всех и становится у кормовой башни.
- "Смирррно!" - раздается зычный голос вахтенного начальника.
Из кормового люка показалась фигура командира, он не торопясь поднимается по трапу. Одним движением офицеры, кондукторы, боцманы берут под козырек. Сутуловатая фигура командира в черной тужурке, слегка переваливаясь, направляется идущему навстречу старшему офицеру. На палубе водворяется тишина, старший офицер рапортует. Затем командир в сопровождении старшего офицера подходит по порядку к офицерам и здоровается. Вот он приближается к нам, старший офицер представляет нас, командир протягивает руку каждому и молча проходит, направляясь к караулу: -
"Здорово, караул!". Караул дружно отвечает. - "Здравствуйте, кондукторы", - потом обращается к команде, громким голосом произносит: - "Здорово, молодцы!".
Сотни голосов одновременно и раскатисто рявкают: - "Здравия желаем, Ваше высокоблагородие!". В этот момент вахтенный начальник докладывает старшему офицеру, что "без одной минуты восемь", тот командиру. Командир кивает головой в знак согласия. На фок-мачте взвивается "Щ" (сигнал - подъём флага с церемонией).
- "На флаг и гюйс!" - проносится по всему кораблю команда вахтенного начальника. Несколько секунд ожидания. Восемь часов утра. Склянки бьют на баке восемь. - "Флаг и гюйс поднять...". На кормовом флагштоке медленно, медленно поднимается белый с синим крестом флаг. Караульные берут ружья на караул, оркестр играет традиционный Николаевский марш. Снимаются фуражки, и головы всех поворачиваются к флагу. Флаг поднят. Торжественные, проникающие и полные красоты звуки Императорского гимна несутся по кораблю. Его слушают с обнажёнными головами. Церемония подъёма флага окончилась.

- "Накройсь! Разойтись!" - раздается команда. Оркестр играет бодрящий марш. Ют быстро опустевает. Морской день начинается.
Так начались для нас служба и ученье. За три дня пребывания корабля в доке мы порядочно успели уже познакомиться с его устройством и тщательно занесли в свои записные книжки все нужные сведения. Постепенно мы вошли в жизнь корабля и стали его неотъемлемой частью. Но нам уже надоел док и хотелось скорее очутиться на воде. Наконец кингстоны батопорта открыты, вода каскадом хлынула в док. Прошло полтора, два часа, балки, поддерживающие корабль, начали шлепаться в воду, вот еще немного, он легко вздрогнул и всплыл.
Через несколько часов "Рюрик" на Большом Кронштадтском рейде. Из его широких труб валит черный дым, завтра с рассветом мы уходим в Ревель. Снуют паровые, моторные катера, гребные шлюпки, которые делают последние приемки из порта. Нужно торопиться. Вечернее северное солнце бросает свои последние лучи. Они переливаются на крестах Кронштадтского собора, мириадами блеск играют на стеклах Ораниенбаумских и Петергофских дворцов. Там, далеко, отражаясь от мертвенной глади Финского залива, они освещают бесформенную громаду Северной Пальмиры. А там, направо, грозные орудия "Красной горки" блестят, как бы переливаясь разными цветами в багровеющих лучах. Тишина, ничто не шелохнётся, не пошевелится. Царь природы медленно уходит. Его последний, умирающий луч скользнул по беспредельной глади моря и исчез.
Вспыхнуло багровое зарево пожара на западе и потухло. Тишина...
На следующий день, едва забрезжил свет, нас разбудили слова команды и дудки боцманов: - "Пошел все наверх, с якоря сниматься", - неслось из всех люков и сотни ног пронеслись по палубе над нашими головами. Через минуту, каждый из нас был уже на своем месте, которое полагалось по авралу (общая работа) на корабле. Загремел, заскрежетал канат выбирающегося якоря, скоро он показался из воды и крейсер, развернувшись, дал ход. Кронштадт быстро удалялся. Скрывались из вида купол собора и башня Инженерного училища. "Рюрик" проходил мимо старинного Толбухина маяка. Все почувствовали простор, легкий встречный ветер освежал лицо и придавал бодрость всему телу. Дышалось как-то легко и хорошо.
Этот поход до Ревеля доставил нам истинное удовольствие. Мы резвились, как котята и почти сутки прошли незаметно. Поздним вечером крейсер подошел к острову Наргену и повернув вправо, лег на створ Екатеринентальских маяков. Час спустя якорь грузно бухнул в воду Ревельского рейда. Уже с вечера на всем корабле было известно, что завтра на крейсер приедет адмирал и поднимет свой флаг.
Далеко не всем нравилось пребывание адмирала на корабле, потому что это приносило много беспокойства. Особенно старший офицер являлся всегда страдающим лицом. Нужно быть всегда начеку, провожать, встречать командиров других судов, приезжающих часто к адмиралу, постоянно торчать на верхней палубе, чего нибудь не пропустить, чего нибудь не доглядеть. Словом, беспокойства много. Особенно с адмиралом старого закала все было тяжко, в таких случаях мелочи, не имеющие серьезного значения, отвлекали от того, что было важнее, но не имело видимости. Но адмирал Эссен был иной складки. Он любил флот, море, был энергичным и добрым человеком. Его все любили на флоте, но недолюбливали и побаивались, там, под шпилем Адмиралтейства. Он никогда долго не останавливался на своем флагманском корабле, его беспокойная душа требовала всегда быть в движении. То он на миноносце носится по Финским шхерам, приучая командиров судов ходить без лоцманов, то с отдельными отрядами судов проделывает в море эволюции и учения.
Его неутомимая деятельность и энергия производили впечатление, как на офицеров, так и на команду. В адмирале Эссене, плавающий флот видел человека,

который может поднять его на высоту и заставить позабыть моральные раны недавних поражений. Словом, с ним связывалась надежда на возрождение.
Адмирал умело разбирался в людях и составил свой штаб из большей частью дельных и энергичных офицеров. Вот каково было впечатление о нём у всех нас, поэтому понятно, что мы ждали адмирала с известным волнением, но, впрочем и не мы только одни. Его зоркий взгляд проникал далеко и видел, что называется насквозь...
- "Охотник" под флагом командующего флотом", - докладывает торопливо сигнальщик вахтенному начальнику. Вахтенный начальник посылает доложить старшему офицеру и командиру. На всем корабле быстро заканчивается приборка.
Эскадренный миноносец "Охотник", его видно хорошо простым взглядом, самым полным ходом идет на рейд. Через несколько минут он подойдет... На всех кораблях эскадры видно оживление. На соседних и несколько впереди стоящих "Андрее Первозванном" и "Павле I" играют большой сбор, офицеры и команда поспешно выходят на верхнюю палубу. На "Рюрике" всё уже готово к встрече.
Миноносец, почти не уменьшая хода, проносится мимом кораблей, слышен высокий голос адмирала, здоровающегося с командой в рупор и ответный громовой рев, сначала с "Павла I", потом с "Андрея". Вот "Охотник" выскакивает из-под кормы "Андрея", делает круто поворот вправо и несется вдоль линии крейсеров. Издали доносятся до нас со всех концов рейда раскаты сотен людских голосов. Наконец он поворачивает и идет к нам. Горнист как-то особенно проникновенно играет "захождение", а оркестр - любимый марш адмирала. Катера отваливают от крейсера, чтобы принять адмирала и его штаб, но напрасно.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   22