Легенды. Сказки, мифы и легенды связанные с реками донбасса
 Скачать 414.69 Kb.
| Образовательный портал Как узнать результаты егэ Стихи про летний лагерь 3агадки для детей |
| СКАЗКИ, МИФЫ И ЛЕГЕНДЫ СВЯЗАННЫЕ С РЕКАМИ ДОНБАССА. Выполнил: ученик 4 -го класса ДРСШИ для одаренных детей Самойсак Даниил Донецк 2019 Миусское Древо жизни Примиусье – особенный край. Если взглянуть на Примиусье сверху, оно похоже на большое дерево, состоящее из множества мелких рек-веточек. Многие из них даже названия носят древесные – Ореховая, Калиновая, Грушевая, Кленовая, Дубовая, Ольховая… Словно по лесу идешь. Растут все эти деревья в земле миусской. Живет-течет вместе с ними образованное многочисленными речными берегами большое речное дерево. Живут в Примиусье, рядом с этим деревом, люди – работат, учатся, растят детей. А еще – рассказывают удивительные миусские сказки, об истории, мудрости и красоте родной земли повествующие. Речное "дерево", образуемое Миусом, Крынкой и их притоками Золотой конь Чингисхана Легенда о затопленном в Миусе сокровище. Злой, жестокий и коварный правитель был Чингисхан. Был само порождение древних черных богов, на поверхность земли вырвавшееся. Как и другим сыновьям темного хаоса, не было дано ему чувства меры, золотого слова «Довольно». Много земель захватил, много народу погубил. Слез и крови человеческой океан пролил. Великим называться стал. В золоте купался. А все мало ему было. Остановиться не мог. Еще больше крови, еще больше золота, еще больше власти хотел. Однажды собрал у себя всех плененных мастеров-скульпторов, что своим мастерством любое чудо совершить могли, и сказал им: – Жизнь ваша в моих руках. Дам я вам много золота для работы. И хочу я, чтобы из него создали вы мне коня волшебного. Чтобы сел я на этого коня, желание загадал, где быть мне, и тотчас же оказался в любом месте ханства моего, где бы душа моя ни пожелала. Сделаете такого коня – сколько сами весите, золота получите. Не сделаете – и вы и семьи ваши своей кровью землю напоите, а мясо стервятники растащат. Что ответить скульпторам? Взялись за работу. Целый год мастерили и через год сделали хану коня волшебного, при дневном свете, точно солнце, сиявшего. Стал с тех пор Чингисхан еще могущественнее, чем прежде был. На волшебном коне за всей своей империей успевал доглядеть. Всех в узде держал. Одного не учел – смертный он. Старость и к нему подкралась. Смерть пришла, холодной рукой за лицо тронула. Умер грозный и жестокий хан. Едва тело его остыло, стали его наследники ханские земли да ханское добро на части делить. Старший сын, Джучи-хан, такой же жестокий и холодный, как и его отец, даже спрашивать не стал, кому конь достанется. Вскочил в седло золотое и пожелал в своем улусе оказаться, что в наследство ему при дележе выпал. Так и появился конь золотой на просторах Поля Дикого. За Джучи-ханом сын его, Бату-хан, коня унаследовал, за Бату-ханом – правнук Чингисхана, Сартак-хан. Все ханы берегли коня пуще глаз своих, надежные люди его хранили и от друзей, и от врагов. А пуще всего – от родни ханской, на могущество, конем даренное, с завистью глядевшей. Долго кочевал вслед за шатром ханским, от Крыма до Каспия, конь золотой, передаваясь от одного хана другому, могущество Золотой Орды сохраняя. Власть ее над Русью храня. Долго кочевал. Но однажды вот что вышло. Правил тогда Ордой хан Бердибек, последний из прямых потомков Джучи-хана. Тоже жестокий да злобный, словно пес цепной. Чтоб к власти прийти – родного отца не пожалел. Восьмимесячного брата убил. А как стареть стал – понял, что и с его жизнью потомки и родные поступить готовы так, как он с родней да предками поступал. Испугался за жизнь свою Бердибек. Кочевать стал, на одном месте дважды спать боялся. А больше того боялся, как бы кто коня волшебного у него не отобрал. Решил: «Спрячу коня неподалеку, до поры до времени. А без коня не убьют меня, не дознавшись, куда он делся». Так и решил. И поручил он коня двум доверенным хранителям – Туглу-баю и Ногай-баю. Те коня переправили в самое непримечательное место – на реку, сплошь лесами укрытую, осокой и камышом в берегах заросшую, Миюшем – «Топкой водой» в Орде называвшуюся. Скрыли Туглу-бай и Ногай-бай в лесу коня, и ждать принялись, когда улягутся в Орде волнения и Бердибек-хан их назад позовет. Ждали, ждали и заскучали, на воду миюшскую глядя. Проезжали мимо, путь в Россу держа, татары-кочевники. За золото купили у них Туглу-бай и Ногай-бай их единственную пленницу, славянку русскую - Марину. Красива была Марина. И поссорились знатные баи, возжелав ее каждый себе. Делить стали, жребий бросать. Выпал жребий Туглу-баю, а Ногай-бай не согласен. Долго спорили да ссорились. Под конец решили Марину спросить, с кем она хочет в шатер идти. Посмотрела на них Марина и говорит: – Вон, за спиной вашей, в шатре конь золотой стоит. Посадите меня на коня, а потом от берега миюшского каждый к шатру бегите, где я вас ждать буду. Кто первый морды конской дотронется – тот в шатер со мной и войдет. Подумали баи: «Нет большой беды, коли эта полонянка на коня золотого сядет. Тайны его она не знает, никуда на нем не уедет. Но надобно, все же, взять с нее клятву. Коль она христианка, то спасением души заставить ее поклясться, что никуда она с места не захочет тронуться, а коль тронется, то не далее Миюша-реки уйдет. Так себя обезопасим. Если она и побежит куда – то лишь нам навстречу». И заставили они Марину спасением души своей поклясться, что, сидя на коне, не пожелает она уйти. А если и пожелает, то лишь в ту сторону, где Миюш-река течет. А коли клятву нарушит – найдут ее Туглу-бай и Ногай-бай и утопят в Миюше. Ушли баи. Сидит Марина на коне и думает: – Исполню клятву – душу сохраню, да честь и жизнь потеряю, баи потешатся и убьют меня. Не исполню клятву – душу точно потеряю, жизнь – вернее всего тоже, и честь уж, наверное. Да и куда из леса этого выйдешь? В степи меня быстро найдут. А вот к Миюшу-реке хорошо бы незаметно двинуться, лучше даже в самом Миюше, подальше от мучителей моих, оказаться. Доплыла бы на тот берег. А там спряталась бы, да лесом, ночью, глядишь, куда-то бы и пробралась. И только подумала так Марина, как взвился конь золотой под ней, и, не успела она и глазом моргнуть, на середине Миюша оказалась. Упал конь в воду, камнем на дно пошел. Еле успела Марина из рук золотую его гриву выпустить. До берега доплыла, в лес ушла. По Миюшу на север, от всех хоронясь, пробираться стала. Много дней шла. С Миюша до Донца дошла. А с Донца и вовсе – на Русь вышла. А Туглу-бай и Ногай-бай долго еще искали коня золотого и полонянку свою. Потом от гнева Бердибек-хана по всей степи прятались. Узнали, что убили Бердибек-хана, в Орду вернулись. А там и сами смерть нашли. Потерялся след коня золотого. Миюш-река его черной землей заилила, в недра свои надежно схоронила. Не сыскать. А с исчезновением золотого коня стало клониться к закату и могущество золотоордынских ханов. Хитромудрый Пронька Сказка о происхождении притоков Миуса - рек Нагольной и Нагольчика Пришел как-то в наши края жить мужик один – рыжий да конопатый. Был он, по слухам, из хорошей семьи, вроде даже дворян польских. Но, кроме старого кафтана и сабли, ничего не имел. Потому, наверное, и прозвали его, скажем, не Прохором Алексеевичем, а, попросту, Пронькой. Был этот Пронька, хоть и дворянский сын, а жадный да хитрый, словно цыган какой. Все мудрил, как бы богатства подольше и побыстрее добыть. Не было у него матери, но, была б, наверное, и ее Пронька продал бы, если б ему золото показали. А во всем остальном – очень даже ничего был человек: разумный, утонченный, ухоженный. Разве что плечами узок, да собой худосочен. Ну, может, в поляках у них все такие… Поселился Пронька там, где сейчас Грузская балка начинается. Хату себе сложил, огород развел, охотиться начал. А вечерами, когда скучно становилось, в кабак ходил, со товарищами горькой выпить, да в карты в подкидного дурака перекинуться. Вот однажды возвращались собутыльники домой, и по пьяному делу у старого колодца заспорили, кому из них лучшая жена достанется, самая богатая, да самая красивая. Каждый, даже тот, кто кривой-косой, себя самым удачливым выставляет. Ну и Проньку, понятно, заело. Домой пришел, думать стал, как бы ему товарищей переплюнуть, нос им утереть. Всю ночь и целый день думал. А к вечеру вот что случилось. Постучал кто-то в дверь Пронькину. Открыл он засов, а на пороге девушка стоит. Росточком низенька, одета в простой мужицкий овчинный тулуп, мехом вовнутрь, а лицом красивенька, что солнышко весеннее. – Ты кто? – Пронька удивился. – Я – дух здешней земли. Над ковылем ветром летаю, травинки перебираю. В чабрецах истомой лежу – цветочки шевелю. Когда росой с веток терновых вниз качусь, когда шиповничком под ясным солнышком себе бока грею. Дух тутошней земли я, навеки к ней приставленный, богатства здешние храню. А вчера вот услышала, как ты у колодца похвалялся, что самую лучшую жену себе найдешь, и решила прийти, посмотреть на тебя, в доме твоем погостить. Пустишь? Пронька дверь пошире отворил: – Милости просим. Такой-то красавице. А как звать-величать-то тебя? – Навка я. Дух невидимый. Нету у меня имени крещеного. Как хочешь, так и назови. Да вот хоть Глафирой. Чем не имя? – девушка отвечает. – Ну, Глафира, так Глафира. Только угощать мне тебя нечем. Сама знаешь, житье холостяцкое. Разве что чаем напоить могу. И стал Пронька Глафиру чаем угощать. За чашками и просидели так вдвоем, поговорили сколько-то. Пронька времени счет с навкой потерял. Будто вовсе она не мужичка, как по тулупу скажешь, а барыня, либо княжна какая. Всю Пронькину любимую поэзию знала, о книжках ученых умно говорить могла, словно сама их читала, забытые песни, что Пронька в детстве от матери слышал, легко вспоминала. А уж какие шутки шутила да сказки сказывала – все ночные туманы за окном от смеха развеялись, и на горизонт вышедшее утреннее солнце тоже улыбаться стало. Думал-думал Пронька, и насмелился: – А оставайся-ка ты, – говорит, – у меня насовсем жить. Вместе веселее. Будешь мне жена. Готовить-то умеешь? – А то, – Глафира отвечает. – Как все девки в этих краях: и готовить, и стирать, и штопать, и за скотиной ходить. – Ну, коли и за скотиной ходить, это вовсе хорошо, – Пронька руками от радости прихлопнул. – Значит, решено. Только надобно тебе тулуп твой нагольный на сарафан, какие бабы тутошние носят, сменить. Есть у тебя в богатствах такой? Глафира ему: – Про тулуп мой нагольный думать – не твоя печаль. Сама себе такой выбрала – в девках ходить. Захотела б – здешние цветы попросила, одели бы меня хоть в шелка, хоть в парчу. Но, теперь ты, коли мужем стал, сам позаботься обо мне. Сарафан мне справь такой, какой тебе нравится. По мне – все красиво, во что оденешь меня. Так и стал Пронька с Глафирой жить. Сердцем, конечно, тянулся к навке, нравилась она ему. Но умом да хитростью тоже думал: «Коли и впрямь она – всей этой земли дух, то укажет мне путь короткий ко всем богатствам ее. А нет – так с собой в приданое принесет, уж, наверное. Нельзя такое счастье просто так из рук выпускать». Время прошло. Живет с Глафирой Пронька. Всем жена хороша, в любом деле – загляденье. Только богатства в его хате особого не прибавляется. Ни золота, ни серебра, ни каменьев дорогих, чем перед товарищами в кабаке похвастаться можно было бы. Пронька серчать стал. На жену косо поглядывать. От чая со стихами и песнями его с души воротит, от запаха ковылей да чабрецов – голова болит. Тут еще забеременела Глафира, сына родила. Думал Пронька, хоть после этого на его голову золотой дождь прольется, ан нет. Заколодило намертво. Вовсе озлился Пронька. А как сын ему спать мешать ночами стал, совсем волком вызверился, в темную ночь выгнал обоих из дому. Глафире, с сыном на руках, вслед ее овечий тулуп выбросил и дверь захлопнул. Отказался от обоих. Ушла Глафира в чисто поле, бухнулась грудью о землю сырую и обернулась речкой – Нагольною, а сына обернула реченком – Нагольчиком. Потекли себе вдвоем неспешно по степи широкой по своим речным делам. Только один раз водой в сторону пронькиного дома Нагольная плеснула: «Пожалеешь ты». Время идет, Проньку обида гложет. В кабак стал все чаще заглядывать. В карты с собутыльниками да случайными людьми стал все чаще поигрывать. И вот однажды сел он играть со старым казачьим сотником из Леоново-Степановки, что выше по реке стояла, да проигрался ему вчистую. И хату свою проиграл, и землю, и хозяйство, и кафтан, что на плечах был надет, и собственные штаны. Захотел отыграться, а сотник ему и говорит: – Дам тебе отыграться. Но – уговор. Слышал я – дворянин ты. Коли опять проиграешь, возьму я тебя зятем. Дочке моей единственной как раз муж нужен, а мне – сын. Ну а выиграешь – твое счастье, все долги тебе прощу. Услышал Пронька о женитьбе – на сотника получше поглядел. Вроде небедный мужик. Наверняка за дочкой хорошее приданное даст. Да и незазорно будет перед товарищами зятем сотниковым себя оказать. Подумал-подумал Пронька и согласился. Стали играть. Пронька, теперь уж нарочно, сотнику проигрывает. Победил сотник. Живо Проньку к себе в бричку посадил и в свое село повез. Дочке своей под хомут. Как ехал Пронька в Леоново-Степановку, все думал, сколько выгод от женитьбы ему перепадет. А на деле по-другому вышло. Жена досталась Проньке ленивая, старая, толстая да рябая. Живого весу в ней, почитай, пудов восемь было. Красоты и вовсе никакой. А характером – не приведи господь, хуже армейского фельдфебеля. Чуть что не по ней – живо мужа тумаками да затрещинами воспитывала. А скажет он хоть слово против – под себя подомнет, сверху на грудь сядет, да ну Проньку по щекам хлестать и волосы ему с макушки клочьями драть. Про детей да любовь, какая у мужа с женой случается, и слышать не хотела. Думал Пронька, хоть имение свое ему сотник отпишет, а он его одной дочери завещал. Зятя вовсе бесправной церковной мышью перед народом выставил. При важной жене-помещице в простого денщика превратил. Жалел потом Пронька, лысину от солнца лопухом прикрывая, что за большим счастьем погнался, а малое потерял, да поздно. Видно, насмеялась над ним навка, подарила ему жену такую, какую заслуживал. Миус и Миусик Сказка об истоках двух рек - Миуса и его притока Миусика Жили два речных брата – Миус да Миусик. В одной земле одновременно родились, одной водой питались. Всем равны, всем одинаковы. Потому все время спорили они, кто из них старший, а кто меньший брат. Спорили, ссорились, чуть не до драки доходило. Наконец, решили найти кого-нибудь, чтоб рассудил их спор. Долго искали, и пришли к мудрому ворону, который, будто бы, уже лет триста на земле жил. Выслушал их ворон, да и говорит: – Уважу я вас. Ты, первый брат, лейся на юг по западному руслу. Ты, второй, лейся по восточному. А где ваши холмы и русла в одну песчаную долину сойдутся, встретитесь у большого дуба, что ветвями воды касается. Там я вас и рассужу. Сказано, сделано. По западному руслу Миусу выпало течь, по восточному – Миусику. Подумал Миусик: – Тот победит, кто быстрее до дуба добежит. Начну-ка я течь быстрее. И помчался, что было сил, стараясь бежать почти по прямой, к дубу заветному. По дороге речушки малые за ним увязались, вместе течь просятся. Миусик им: – Недосуг мне, спешу очень. Вы уж сами там за мной старайтесь течь. Коли догоните, так я не против, побежим вместе. Сказал так, и дальше потек, больше никакого внимания на маленькие ручейки да речушки не обращая, очень торопился первым быть. Вот и добрался, в конце концов, к дубу. А на нем старый ворон братьев дожидается. – Победил я, – кричит Миусик. – Первый притек. Да еще, гляди, с десяток ручейков и речушек за собой привел. Увязались за мной, несмышленые, сами. Но я всех обогнал. Первый я. – Погоди, – ворон отвечает. – Подождем сперва твоего братца, Миуса. А Миус по-другому рассудил, когда к дубу течь начал: – Бежать, я, конечно, умею быстро, не хуже Миусика. Но ведь не всегда ноги – главное. Иногда еще и голову неплохо бы иметь на плечах. Потеку себе пока не торопясь, огляжусь сперва, подумаю. И потек. И за Миусом, как и за Миусиком, куча речушек и ручейков увязалась, увидевших, что отправился он в путешествие. Не сильно спешил Миус, каждую речушку ждал, чтоб никого не забыть, не обидеть. Когда и не прямо, а извилисто русло себе прокладывал, чтоб и самый слабый ручеек дорожку к нему найти смог. – Вместе, – говорит, – идти веселее. Да и путь короче становится. Тек он теперь в большой компании рек да ручейков, с два десятка их собрал вокруг себя. Струился, окрестными холмами любовался, на дубы глядел, ковыли слушал, прибрежные осоки мыл. Наконец, тоже добрался до заветного дуба, где его ворон да Миусик дожидались. Посмотрел на обоих братьев ворон и сказал: – Оба вы молодцы, хоть куда. Ты Миусик, первый прибежал, тут и спору нет. Ты Миус, больше рек за собой привел, больше воды принес, больший путь прошел. Хочу я знать, прежде чем решение свое вынести, как каждый из вас сам судил-рядил, когда ко мне спешил, чем руководствовался. Миусик объясняет: – Тот из нас старший, кто первый к тебе пришел. Потому что набольший тот, кто самый быстрый да удалый. Выслушал Миусика ворон, на Миус посмотрел. Миус ответил: – Тот самый главный, кто о других думать способен. Потому я так задержался, что все ручьи да родники собрал, которые со мной течь хотели. Слабым русло помогал промыть, сильных рядом вел. Вместе мы к тебе нашу воду донесли. Опустил голову ворон, задумался. Потом черным клювом черные перья почистил и молвил: – Польза реки – в том, какой ширины пояс ее водяной, да в том, как глубока вода ее. Ты, Миусик, торопился, да не так много воды принес. Ты, Миус, меньше спешил, зато воды, в жаркой степи жизнь несущей, больше собрал. Смотрю я на вас и не только я, любой судья скажет вам, что большая сила у Миуса-реки. Больше в нем воды, а значит, больше пользы от него. Быть Миусу из вас, братьев, набольшим, а Миусику, отныне, во всем его слушаться. Как сказал, так и стало с тех пор у Миуса да Миусика. Половецкая речка Булавин Предание о происхождении названия речки Булавинки Течет в Примиусье речка одна, Булавин. Много о ней историй сказывают разных. Кто говорит, в честь Кондратия Булавина, на Дону восстание против царя Петра поднявшего, назвали ее. Кто верит, будто в честь оружия казачьего – булавы, что потерял на этих берегах какой-то казачий атаман. Но те, в чьих жилах сохранилась степная кровь скифских наследников – хазар да половцев, другую историю рассказывают. Будто давно, уж тысячу лет назад, пришли на эти места половецкие племена и построили на берегу извилистой, разветвленной речки, поросшей ивами, вербами да красноталом, свой город. Назвали его Балин, так же, как и саму реку. Потому что течение река имела слабое, чуть не стоячая в ней была вода. А «Балин», по-половецки, и есть «застойный, заболоченный ручей, речка, мелкое озерцо». От половецкого слова «балин», кстати, потом и произошли наши русские слова «балка», «баловина», «болото». Был древний город Балин почти таким же, как и первые казачьи городки, что по рекам всегда строились. Спрятанный в лозняках да болотах, городок и видно меньше, и неприятелю труднее захватить. Дома в нем высокие, первый этаж в половодье вода зальет, зато на втором жить спокойно можно. А жил город торговлей да ремесленничеством. Ведь стоял он на Залозном пути, что с незапамятных времен связывал Киев и Тьмутаракань. Купцы да посольские приказы шли от Днепра малыми реками, на стругах и ладьях, прячась от воинственных степняков за лозами речными. Перетаскивали свои нехитрые суденышки из реки в реку волоком. А с верховий Примиусья, от Балина, прямо по Миусу, уж спокойно до самого моря Азовского плыли. Рос город, богател. Вокруг рыбы всегда в достатке было, дичи лесной. Для скота в окрестных берегах – раздолье одно. И кожами торговали на городском базаре, и корзинами, и глиняными горшками, и медом, и крупным речным жемчугом, и заморскими винами, и дорогими шелками. Целых двести лет стоял город. Не мешали ему стычки да распри, что случались частенько у русских князей и половецких ханов, меж собой в родственных отношениях бывших, благодаря династическим бракам своих потомков. В провинции глубокой Балин стоял, в стороне от всех походов военных. Но вот вспыхнула непримиримая вражда между киевлянами и половцами. Собрался князь киевский Владимир Мономах, да и пошел на половцев войной. Далеко по степи дошел, аж до самого Дона. Много добычи захватил, и городов много. Был в их числе и Балин. Достался Балин русским, да выгоды они от него никакой не получили. Жить сами в нем не решились, а у половцев после войны не было уж никакого желания селиться в тех местах. Когда через несколько лет вновь пришли русские с походом к миусским берегам, не было уже на реке даже следов города. Половцы к Кавказским горам откочевали, подальше от границ Руси. Так и исчез с лица земли город Балин. Река смыла, ветры разрушили. А речка Балин осталась. Когда пришли на нее спустя большое время с Руси казаки и начали селиться на здешних берегах, постепенно стали звать они Балин сначала Баловином, а потом Болавином. Часто так в русском языке гласные буквы чередуются. А от Болавина до Булавина и вовсе один шаг. Но и сегодня не остановилась речка в изменении своего названия. Потому что на одних картах старое, «суровое», «мужское» название ее – Булавин, а на других – «новое», «женское», более ласковое и родное – Булавинка. Голубые скалы Легенда о происхождении Голубых скал на Миусе Жил на свете казак, Леонтием звали. По происхождению младший дворянский сын был, но, толи кровь в нем скифская сыграла, толи под такой луной уродился, а променял он свою спокойную жизнь на вольные разбойничьи хлеба. С молодых лет кровью договор с дьяволом подписал, чтоб воровскую удачу добыть и царских слуг от себя отвести. На дело ходил. Сначала сам гулял, потом к Пугачеву в войско попал, немало с ним степей исколесил. А, как пленили Емельяна, сумел из рук царских солдат вывернуться и на Тихий Дон бежать. Оттуда в Сечь перебрался. Но и там не зажилось спокойно ему, опять за старое – разбойничать – взялся, по приазовским степям ходить. Много народу имущества лишил. В кабаках да на постоялых дворах награбленное пропивал и на гулящих девок спускал – веселился. Лет прошло так несколько, молодые годы отшумели половодьем, зрелость наступила, а с нею и мысли о старости пришли. От воровских дел отвернуло Леонтия. Начал он задумываться о том, чем по смерти заплатит дьяволу за то, что смолоду людей обижал, и страшно становилось ему. Гнал, было, от себя мысли такие, но не выходило ничего. В селе одном услышал он от пустынника, что такому, как он, человеку, договор с сатаной заключившему, только одна Матерь Божья помочь и может. Потому что Она и есть – Дух Святой, законник и заступник вселенский пред Богом о каждом человеке. Стал он Пречистую звать, молиться Ей всякий день, о спасении просить. Молчала Пресвятая, ничем не показывала, что слышит мольбу разбойника. Так еще три года прошло. И однажды, когда в лесу на берегу Миуса заночевал Леонтий, вдруг привиделось ему, что явился перед ним сам сатана и душу его себе требует. Мол, обещал – подавай. И в тот же миг сияние озарило весь берег – Матерь Божья пришла. Стали спорить. Сатана доказывает свою правоту, что земное дело, каким Леонтий всю жизнь жил – это его, дьяволова, заслуга, и, стало быть, под землю душе разбойничьей идти. А Богородица говорит, что душа леонтьева – божье творение, и не может она под землю уйти, потому что не умерло окончательно в ней божье дыхание. Раз способен Леонтий еще сострадать и каяться, на небе его душе место. Так долго спорили. Наконец, Богородица говорит дьяволу: – Верно ли поняла Я тебя, ты считаешь, что недостоин Леонтий, договор с тобой кровью подписавший, расторгнуть его, прощенным быть и на небо попасть? Сатана головой кивает: верно, мол, правильно поняла. Матерь Божья опять: – А верно ли ты Меня понял: Я считаю, раз раскаялся Леонтий в содеянном, ущерб людям возместить желает и Мое имя призывал во спасение, не могу допустить Я, чтоб его душа, в коей и Моя, материнская, часть есть, к тебе под землю ушла? Сатана опять кивает: все так и есть. Богородица продолжает: – Стало быть, чтоб не обидно нам с тобой обоим было, постановим, что и на небо такой человек попасть не может, и под землю уйти не должен. А раз так, только особый суд его судьбу решит. Согласен? Дьявол снова подтверждает: согласен, мол. Богородица и говорит: – Тогда так уговоримся: коли найду Я до рассвета такое место, где небо на земле будет, а земля на небе, и где ни небо, ни земля, и там подзащитного Моего вместе со Мной рассвет встретить помещу, а тебе это увидеть дам, отдашь ты Мне душу Леонтия. Ну, а коли не исполню, что обещала – твоя она. Сатана даже запрыгал от восторга: – Быть посему! Тем более, до рассвета всего один час остался. Не я это предложил, а победу я праздновать буду – нет такого места, мне ли не знать! Богородица отвечает: – Есть ли, нет ли, это уж моя забота. А ты сюда на рассвете приходи, на солнце с этого берега погляди. – Приду, – сатана отвечает, – и вопросов нет. Свистнул так, что листья с татарских кленов посыпались, и сгинул. Взяла Богородица Леонтия за руку, вместе с ним через Миус шагнула, на другом берегу стала и в утесы, над водой нависающие, превратила их обоих. Стало солнце вставать над горизонтом – сатана тут как тут, в лапах леонтьев договор держит. Глянул на восток: что такое? Прямо перед ним грядой длинной скала раскинулась, словно из облака сделанная – голубая-голубая, аж синевой отливает. И стоит, не поймешь, как, словно в воздухе парит: внизу, где земля должна быть, туман над Миусом расстилается, сверху солнце, светило великое, зарей небо золотит. Верно Матерь Божья сказала: ни небо, ни земля, небо на земле, земля на небе. Плюнул сатана с досады, договор, Леонтием подписанный, в клочья изорвал и под землю провалился. Богородица себя и Леонтия опять назад в человеческий облик вернула, на старое место Миус перешагнула, обрывки договора ногой с берега в воду сбросила. Леонтий Ей в ноги упал, благодарить стал. Спрашивать, чем он за добро отплатить может. Она и отвечает: – Бог с тобой, какая плата! Живи, как человек, вот и все, чего Мне от тебя хочется. Тут и стал Леонтий виниться перед Ней за жизнь свою. Рассказал, как насмотрелся с детства на несправедливость, на страдания и людей простых, и всей России-матушки. Как сделать ничего не мог и потому путь выбрал тот же, что и многие до него выбирали: чтоб другими небитым быть, прежде самому других бить. Как думал, что дьявол поможет ему счастливым стать, а он обманул, только несчастными других делать научил, а счастья Леонтию ни на толику не прибавил. Рассказал так и стал просить Матерь научить его, как ему хоть остаток жизни, что Бог дал, прожить, чтоб, когда Страшный суд придет, не стыдиться. Где, в какой земле лучшей жизни, возвышения родине своей искать, откуда помощи ждать простому человеку и как счастливым делаться. И ответила ему Пречистая: – Скажи, много ты по реке этой ходил? Много ли в ней малых притоков, ручейков и родничков, что впадают в нее? Отвечает ей Леонтий: – Много у Миуса притоков. Словно дерево большое они собой образуют. Тогда спрашивает его Богородица: – А какой из них для реки самый главный? Подумал-подумал Леонтий и говорит: – Нет самого главного. Если любой из них, самые малые ветки дерева образующий, исчезнет, никто и не заметит. Разве что река менее полноводной будет. Даже, если тот родничок, что исток Миуса образует, пересохнет, другой его место займет, никуда река не исчезнет. Все вместе эти малые ручейки собой и Миус создают, и дерево речное. Богородица ему: – Так и у людей. Много их, и каждый, словно родничок малый, в великую реку жизни душу свою несет. И чем больше их, тем полноводнее река. Одни пропадают, в песок уходят – другие на их место заступают. Забота у меня такая – человеческую реку полноводнее делать: кто-то родники камнями и грязью засыпает, а я их из-под земли, навстречу солнцу, вывожу. Сама всю жизнь работаю и от простых людей, вроде тебя, помощи жду. Потому возрождение земли родной начинается там, где твои ноги стоят. Ты возродился, человеком стал, значит, с тобою родина твоя возродилась. Все меняется – цари, вкусы, нравы, законы. Одно неизменно – каждый человек хочет человеческой любовью согретым быть. Большим и нужным для кого-то себя чувствовать. А потому неважно, кем ты остаток дней проживешь, даже если самым простым крестьянином. Главное – от сердца на благо людям свое дело хорошо делать. Это и будет счастье – в ответ на свое добро от мира добро получать. Путь долгий, да верный, а сомневаешься – на Миус погляди, он с этой мудростью уже не одну тысячу лет живет. А теперь – прощай! Бог с тобою! Сказала так и пропала, словно в синем небе растаяла. А Леонтий проснулся. Глянул: перед ним на Миусе скалы стоят голубые, а над ними рассвет песню свирельную играет. Собрал Леонтий свои пожитки, вверх по течению, в Дмитровку пошел, и там, у атамана Иловайского, надел земли себе приобрел на берегу Миуса, рядом с Голубыми скалами. Бахчу развел, сад посадил, виноградную лозу из Таганрога привез. Жену себе выбрал крестьянского житья, из неволи ее выкупил. Детишек с нею народил. Жил жизнью простой, слова Богородицы памятуя. Соседям, чем мог, помогал. Босоногих сельских мальчишек арбузами и дынями угощал. В Зуевке, Дмитриевске и Таганроге выращенной капустой торговал. На Миусе, у Голубых скал, рыбу ловил. Внуков и правнуков нырять и пахать учил. Много добра людям вокруг себя принес. До глубокой старости дожил. И счастливым был гораздо больше, чем в те годы, когда по степи вольным разбойником гулял. Легенды, которые описывают возникновение реки Волчьей. 1. Когда-то давно на территории нынешнего Волчанского района обитало много волков. И вот в одной стае умер вожак. Его жена, волчица, решила взять на себя функции вожака в стае. Но, далеко не все волки на это согласились, что привело к тому, что стая разделилась на две враждующие части. Волчица со своею частью стаи ушла на восток и начала рыть в горе большое логово, чтоб там надёжно спрятать своих соратников от врагов. Но неожиданно произошло то, чего они не ожидали: из логова вдруг хлынула вода и образовалась река, которую мы сейчас знаем как Волчью. Ещё долго эта река помогала волчице и её стае и многие-многие годы волки жили на территории Волчанщины. 2. Однажды, в разгар лета бежала по оврагу волчица. Беспощадно палило солнце. Очень хотелось пить, но вокруг – только степь, степь и степь... она бежала все дальше и дальше в надежде найти хоть небольшой ручеек, но палящее солнце высушило даже источники. Когда уже не было возможности двигаться вперед, несчастное животное в изнеможении упало на дно балки. Вдруг под собой почувствовало прохладу. Собрав последние силы, волчица начала рыть землю. Почва становилась все более и более влажной. И вдруг из ямки забил источник с хрустальной спасательной влагой. Волчица утолила жажду. У нее появились силы, и она направилась дальше. Когда через некоторое время возвращалась обратно с двумя детишками, перед ними открылась волшебная картина: ручеек, который вытекал из некогда вырытой ямы, размыл и другие заиленные источники. Балка стала рекой. На ее берегах зазеленели кусты и деревья. Здесь начали поселяться люди. И назвали водную артерию Волчьей.  перейти в каталог файлов | Образовательный портал Как узнать результаты егэ Стихи про летний лагерь 3агадки для детей |