Фрейд З. - Очерки об истерии (Этюды об истерии)... Статья О психическом механизме истерических феноменов
 Скачать 0.68 Mb.
| Образовательный портал Как узнать результаты егэ Стихи про летний лагерь 3агадки для детей |
Мисс Люси Р., 30 летВ конце 1892 года один мой коллега, с которым я поддерживал дружбу, направил ко мне юную леди, которая находилась у него на лечении из-за постоянных гнойных ринитов (насморк). Как выяснилось позднее, причиной её стойких мучений был кариоз (костоеда) решётчатой кости. Непосредственным побуждением направить эту больную ко мне было появление новых симптомов, которые хорошо сведущий в своей специальности врач не смог объяснить локальными поражениями. У больной полностью исчезли обонятельные ощущения, зато взамен её почти неустанно преследовали один или два очень неприятных запаха. Это вызывало у неё огромные мучения, она постоянно находилась в подавленном настроении, быстро уставала, жаловалась на ощущение тяжести в голове, отсутствие аппетита и неспособность чем-либо заниматься. Эта юная леди, в качестве гувернантки проживающая в пригородном доме венского фабриканта, время от времени посещала меня в приёмные часы. По происхождению она была англичанкой, довольно изнеженной конституции, с почти абсолютно полным отсутствием пигментации и была до появления заболевания носа абсолютно здоровой. Своими первыми фразами больная подтвердила всё то, что я уже услышал от врача. Она страдала от плохого настроения и повышенной утомляемости, её совсем измучили ощущения неприятных запахов. Среди других распространённых истеричных симптомов у неё была потеряна болевая чувствительность при общем сохранении кожной; грубая проверка зрительных полей (при помощи руки) не выявила никаких ограничений. Внутренность носовой полости была абсолютно нечувствительна к запахам, отсутствовали рефлексы. Прикосновения ощущались, но специфических обонятельных ощущений больная не воспринимала, она даже не могла почувствовать воздействие таких сильных раздражителей как аммиак и уксусная кислота. Именно в этот период болезни гнойный катар носа начал постепенно исчезать. В первых попытках разобраться в этом клиническом случае необходимо было не только истолковать традиционные истеричные симптомы, но и особые обонятельные ощущения, проявляющиеся в виде то и дело появляющихся галлюцинаций. Постоянно плохое настроение, по-видимому, было связано с пережитой психической травмой. Необходимо было отыскать то первичное событие, когда ощущаемые пациенткой запахи действительно существовали в реальной ситуации, которая оказалась для больной травматической. Сохранившиеся неприятные обонятельные ощущения были символом прежних событий, продолжающих сохраняться в памяти. Возможно, было бы проще рассматривать обонятельные галлюцинации пациентки, вместе с сопровождающим из плохим настроением, в качестве эквивалента истеричного припадка; во всяком случае, довольно трудно посчитать периодически появляющиеся обонятельные галлюцинации хроническим истеричным симптомом. Да до этого дело и не дошло в этом конкретном клиническом случае. Но оставалась задача, найти тот совершенно определённый, реальный объект, запах которого преследовал пациентку. Его, действительно, удалось довольно быстро отыскать. На мой вопрос, какой запах беспокоит её больше всего, я услышал ответ: словно рядом воняет сгоревшее мучное блюдо. Итак, оставалось только допустить, что во время пережитой психической травмы пациентка в реальности ощутила запах сгоревшего мучного блюда. Было очень необычно то, что на роль символа сохраняющей своё воздействие травмы было выбрано обонятельное ощущение. Было ясно, что придётся затратить дополнительные усилия, чтобы понять причины такого странного выбора. Больная тяжело страдала от гнойного ринита, потому в центре её внимания неизменно находился нос и его ощущения. Из того, что относилось к условиям жизни больной, я знал лишь то, что в доме, в котором на её попечение были предоставлены двое детей, не было матери, умершей несколько лет тому назад от тяжёлого и быстро протекавшего заболевания. Итак, я поставил себе задачу, отыскать исходный пункт, в котором впервые появился запах «сгоревшего мучного блюда». Историю этого психического анализа я буду излагать таким образом, словно бы всё исследование случая проходило совершенно гладко. На самом же деле, то, что будет излагаться происходящим на одном сеансе, могло растянуться на несколько сеансов. Отчасти это было связано с тем, что больная могла посещать меня только в мои приёмные часы, я не часто мог уделить ей достаточно времени, так что обычно следующий сеанс происходил не раньше чем через одну неделю. Да и обязанности гувернантки не позволяли больной слишком часто проделывать длинный путь от фабрики до моего кабинета. Итак, обычно мы прерывали наш разговор на середине, чтобы в следующий раз подхватить его нить на месте, на котором была прервана наша беседу. Я попытался погрузить мисс Люси Р. в гипнотическое состояние, но она не оказалась достаточно гипнабельной, чтобы достичь сомнамбулизма. Итак, мне пришлось отказаться от гипноза, и полностью проводить с нею психический анализ в состоянии, которое, вообще говоря, мало чем отличалось от обычного, нормального состояния. Я должен более подробно рассказать о технике метода, применяемого мною. Когда в 1889 году я посетил клинику в Нанси, на меня огромное впечатление произвели слова старого мастера гипноза доктора Льебо[i]: »Если бы у нас нашлось средство превращать любого человека в сомнамбулу, то, конечно, гипнотический метод лечения был бы самым эффективным среди всех прочих». Вот именно такое впечатление, вера в универсальность этого метода, в то, что такое искусство действительно существует, могло появиться у бывавших в клинике Бернгейма, оставалось только овладеть им, учась у Бернгейма. Но после того как я попытался применить это искусство к своим собственным пациентам, мне пришлось довольно быстро убедиться на практике, что по крайней мере для меня тут поставлены непреодолимые препятствия; там, где в течении одного-трёх сеансов мне не удавалось вызвать у больного сомнамбулическое состояние, оно так никогда и не появлялось. А относительное количество сомнамбул в моей личной практике оказалось гораздо ниже той цифры, которую приводил Бернгейм. Так как я оказался перед выбором, или отказаться, причём в большинстве случаев, от катартического метода лечения, или отважиться на то, чтобы применять его в лёгких, без сомнамбулизма, гипнотических состояниях, причём даже в тех случаях, в которых гипнотизёр бессильно бы развёл руками. Для меня никакой ценности не представляла глубина гипноза – обычно измеряемая по одной из традиционных шкал гипнабельности – и соответствие психического состояния больного сомнамбулической фазе гипноза, так как, конечно же, внушаемость в какой-либо определённой области совершенно независима от внушаемости, относящейся к другой. Да и сама способность к каталепсии, автоматическим движениям и тому подобному ничего не решает в пробуждении кажущимися забытыми воспоминаний в том виде, в каковом я нуждался. А вскоре я полностью отказался от проб на гипнабельность, выявляющих способность больного к гипнотическому погружению, так как в целом ряде случаев это вызывало сопротивление больных и могло уменьшить доверие с их стороны, то доверие, которое я считаю необходимым для серьёзной психической работы. К тому же мне довольно быстро надоело в ответ на моё заверение больных и приказ: «Сейчас Вы будете спать, спите!» постоянно слышать их протестующее недоумение (естественно, от больных находящихся в лёгком гипнотическом погружении): «Но господин доктор, я же совсем не сплю». В таких случаях мне приходилось вводить довольно сомнительное различие: «Да я и не имел ввиду обычный сон, я подразумевал гипнотическое состояние. Вы сами можете легко убедиться, что загипнотизированы, попробуйте например открыть глаза - Вам это не удастся. Впрочем, от Вас и не требуется никакого сна» и так далее. Но я убеждён, что многие мои коллеги умеют более ловко выходить из таких затруднительных положений; кроме того, они могут вводить различные модификации метода. Но я считаю, что если из-за использования какого-либо слова часто попадаешь в неловкие ситуации, то будет гораздо лучше, вообще, не использовать это слово, таким образом, устраняя возможность неприятных для себя ситуаций. Итак, там, где первые попытки не позволяли вызвать у пациентов сомнамбулическое состояние или достаточную глубину гипноза с явными физическими изменениями в состоянии больных, там я просто отставлял в сторону гипнотическую технику. Я пытался добиться от пациентов «концентрации», средством для этого было требование – лечь на спину и закрыть глаза. Таким способом посредством совсем небольших усилий я мог вызвать у больных такое глубокое гипнотическое погружение, какого вряд ли можно было достичь любым другим методом. Но могут сказать, что отказываясь от сомнамбулического состояния, я лишался одного из необходимых условий для действенности катартического метода. Считалось, что в изменённом состоянии сознания в распоряжении больных были такие воспоминания и обнаруживались такие взаимосвязи, которые не возможно обнаружить в нормальном состоянии сознания. Там, где нельзя добиться расширения памяти, что возможно якобы только у сомнамбул, там нельзя и найти причинные взаимосвязи, больной просто не может их довести до сведения врача; именно патогенные воспоминания исчезают из памяти больных, находящихся в обычном психическом состоянии, а если и присутствуют, то только в очень обобщённом виде». (См. главу 1 «Предварительное сообщение») В таком затруднительном положении мне помогло то, что я вспомнил, как сам Бернгейм приводил доказательство того, что воспоминания сомнамбулы только с виду кажутся забытыми в состоянии бодрствования. Они могут быть вызваны посредством лёгкого напоминания, применением особого приёма с наложением на лоб руки, позволяющим связаться с информацией из другого состояния психики. Один раз, например, Бернгейм навязал женщине-сомнамбуле негативную галлюцинацию, что его (врача) нету, а затем самыми разнообразными способами, даже изображая нападение на пациентку, продемонстрировал, что женщина, действительно, не замечает его. Что только Бернгейм не делал, больная всё равно явно не замечала его. После того, как женщина была выведена из гипноза, Бернгейм стал расспрашивать её о том, что он только что с нею делал; женщина была твёрдо убеждена, что он уходил. Она неизменно повторяла, что его не было, но Бернгейм не сдавался, снова и снова утверждая, что она всё хорошо помнит. Наконец, он наложил женщине на лоб свою руку, и смотри ты, женщина рассказала обо всём, что казалось бы она не могла воспринять в сомнамбулическом состоянии, как и не знала в состоянии бодрствования. Вот на этот поразительный и поучительный пример я и ориентировался. Я решил исходить из предпосылки, что мои пациентки знают практически всё из того, что хотя бы раз оказало на них патогенное влияние. Речь могла идти только о том, каким образом побудить их рассказать об этом. Я поступал следующим способом. Когда на мой вопрос: «С какого времени у Вас существует этот симптом? Когда он впервые возник?» я получал от пациента ответ: «Я действительно ничего об этом не знаю», то надавливал моей рукою на лоб больного человека или же сжимал его голову руками и говорил: «После того как я нажму на лоб рукой Вам в голову придёт ответ. В то мгновение, когда я перестану давить, Вы сможете что-то очень яркое увидеть перед своими глазами, или в Вашей голове возникнет идея, которая полностью Вас захватит. Как раз это и является тем, что мы сейчас ищем. – Ну, и что Вы сейчас увидели, какая мысль пронеслась в Вашей голове?» Когда я впервые применил этот метод (это было ещё до лечения мисс Люси), то и сам был поражён тем, что полученный от пациента материал был именно тем, в котором я нуждался. Могу сказать, что с тех пор я никогда не был оставлен на произвол судьбы, у меня всегда был надёжный путь, по которому я мог уверенно следовать в своих поисках. Этот метод позволил мне добиваться завершения психического анализа не прибегая к помощи сомнамбулизма. Постепенно я приобрёл столь большую уверенность, что когда на заданный ему вопрос пациент отвечал: «У меня абсолютная пустота» или «Мне совершенно ничего не приходит в голову», я просто говорил: «Да такого вообще не может быть». У меня не вызывало никаких сомнений, что они могли бы вспомнить о том, что действительно произошло, пациенты просто не могли поверить в то, что такое может быть возможно, и только потому сразу же отбрасывали в сторону всё, что им приходило в голову. Эту процедуру я мог бы повторять бесчисленное количество раз, сколь ни пожелай, и каждый раз вспоминалось бы одно и тоже. И действительно, я всегда оказывался прав в том, что больные просто ещё не научились освобождаться от своей критичности, от недоверия к себе. Появляющиеся у них воспоминания или всплывающие мысли сразу же ими отбрасывались, так как пациенты считали всё, спонтанно приходящее им в голову, совершенно бесполезным, принимая за какое-то чуждый им, непонятно как втиснувшийся бред. Но после того, как пациентам всё же удавалось сообщить то, что им приходило в голову, всякий раз оказывалось, что на самом деле высказанный ими материал имел реальное значение. Иногда действительный ответ я получал только после третьего или четвёртого надавливания рукой, и часто мне приходилось потом слышать: «Да я знала об этом ещё при Вашем первом нажатии, но я не хотела говорить такое» или «Я так надеялась, что бы этого на самом деле не было». Однако изобретённый мною способ расширения якобы суженного сознания требует со стороны врача намного больше усилий, чем собирание информации от пациента, находящего в состоянии сомнамбулизма. Зато этот метод делает меня совершенно независимым от состояния больного, а кроме того позволяет мне видеть мотивы, которые довольно часто являются решающими в деле «забвения» воспоминаний. Я могу вполне справедливо утверждать, что очень часто забывание является преднамеренным, желательным. Хотя удаётся оно всегда лишь только с виду. Возможно, ещё большее внимание читателя привлечёт тот факт, что якобы уже давно позабытые числа и даты на самом деле можно вспомнить, а это уже доказывает не предполагаемую ранее надёжность и точность памяти. Незначительный выбор, который требуется при отыскивании чисел и дат, позволяет позаимствовать из учения об афазии[ii] известную закономерность, что узнавание для памяти гораздо менее обременительно, чем воспоминание о событиях. Итак, пациенту, пожелавшему вспомнить в каком году, месяце и дне произошло определённое событие перечисляются года, в которым оно могло бы произойти, двенадцать месяцев года, тридцать дней месяца, дополнительно внушая, что при правильном числе или названии месяца его глаза откроются сами собой или же он просто почувствует, что именно это число и является правильным. И действительно, в большинстве случаев пациент уверенно выбирает определённую дату, а посредством имеющихся записей о том времени достаточно часто можно убедиться, что дата была названа верно. В другие разы, и у других больных в результате совпадения различных фактов и событий названная дата не вызывала никаких сомнений. Например, после того как посредством метода «перечисления» обнаружилась нужная дата, больная пролепетала: «Да это же день рождения отца» и продолжала: «Конечно, это и должно было произойти на дне его рождения» (событие, о котором мы говорили с пациенткой). Я могу лишь слегка прикоснуться к этой огромной теме. Вывод, который я сделал на основе накопленного мною опыта: патогенетически важные события с большой точностью удерживаются в памяти, причём вкупе с различными побочными обстоятельствами, и даже во всех тех случаях, где у пациентом присутствует убеждение полном забвении давно прошедших событий. (В качестве образца только что описанной техники собирания сведений без использования погружения больного в сомнамбулическое состояние, то есть без прибегания к расширению сознания, приведу случай, который проанализирован мной совсем недавно. Я лечил женщину 38 лет, страдающую от невроза страха (агорафобия, приступы страха смерти, …). Как и у многих других подобных больных, у неё было заметно явное нежелание относить появление своего страдания ко времени брачной жизни, пациентка с большим удовольствием отодвигала его начало ко времени ранней юности. Так пациентка сообщила мне, что в семнадцать лет пережила первый приступ сильного головокружения, сопровождающийся переживанием страха и доходящим почти до обморочного состояния. Впервые он случился когда она находилась на улице родного городка. По временам приступ повторялся снова, пока несколько лет назад на его месте не появилось продолжающее существовать сегодня страдание. Я предположил, что первые приступы головокружения, в которых страх постепенно становился менее заметным, имели истеричный характер, и решил приступить к их психическому анализу. Вначале пациентка знала только то, что впервые такой приступ произошёл с ней, когда она вышла сделать покупки на главной улице. – И что же Вы тогда хотели купить? – Да, разное, думаю, что главные покупки относились к балу, на который я тогда была приглашена. – Когда он должен был состояться? – Мне кажется, что через два дня после сделанных мной покупок. – Ничего, Вы сможете это вспомнить точно и безо всякого труда. Сейчас я надавлю на Вашу голову, а когда я уберу руку, то Вы о чём-то подумаете или что-то возникнет перед Вашим внутренним взором; тогда Вы расскажете об этом… Я осуществляю эту процедуру; но пациентка продолжает молчать. – Ну, Вам что же так ничего и не пришло в голову? – Да нет, кое о чём я подумала, но это ни как не относится к тому, что тогда происходило. – Расскажите же мне об этом. – Да я вспомнила одну из своих подруг, юную девушку, которая уже умерла; но умерла, когда мне исполнилось восемнадцать, то есть годом позже того события. – Ничего, сейчас мы постараемся разобраться в этом получше, только, пожалуйста, не уходите в сторону. Что Вы говорите случилось с Вашей подругой? – Меня ужасно потрясла её смерть, так как мы очень сильно дружили. А за несколько недель перед тем умерла другая юная девушка, смерть её привлекла к себе всеобщее внимание горожан; всё это происходило тогда, когда мне было семнадцать лет. – Послушайте, я уже говорил Вам, что можно вспомнить давно забытые события, которые будут появляться после надавливания моей рукой. А теперь вспомните, какие мысли были у Вас, когда начался приступ головокружения на улице? – Да у меня тогда не было никаких мыслей, просто сильно кружилась голова. – Ну, такое невозможно, такие состояния всегда сопровождаются какими-нибудь мыслями. Сейчас я опять надавлю Вам на лоб и мысли, обременявшие Вас тогда, появятся вновь. – Итак, что пришло Вам в голову? – Мне показалось, что я была третьей. – Поясните это, пожалуйста. – Должно быть во время приступа головокружения я подумала: сейчас я тоже умру, как и те две юные девушки. – Итак, это и была Ваша мысль; когда начался приступ, Вы вспомнили о подруге. Наверное, её смерть должна была Вас очень сильно напугать. – Да, конечно, сейчас я хорошо припоминаю ту ситуацию, весть о смерти подруги была действительно ужасной – а я ещё иду на бал в то время как она мертва. Но я так сильно хотела попасть на бал, так была захвачена будущей радостью – я никак не хотела помнить о печальном событии (можно легко заметить намеренное вытеснение из сознания, что и приводит к патогенности воспоминаний о подруге). В какой-то степени становится понятным приступ головокружения, но мне ещё не совсем ясен тот случайный момент, который в такой радостной атмосфере спровоцировал воспоминание о смерти подруги. К счастью, сделанное мною предположение оказалось удачным. – Вы можете точно припомнить по какой улице Вы тогда шли? – Конечно, это была главная улица города, с расположенными на ней старыми домами, я и сейчас хорошо её вижу перед глазами. – А где же жила Ваша подруга? – На этой самой улице, я как раз проходила мимо её дома, через два дома у меня начался приступ головокружения. – Когда Вы проходили мимо дома Вашей подруги, он напомнил Вам о её смерти, а несоответствие Вашего радостного настроения, в котором Вы ни о чём плохом не хотели думать, вновь заставил Вас мучаться. Но и такие объяснения не вполне удовлетворяли меня. Возможно, что я упускал из виду что-то очень значительное, то, что создало или усилило предрасположенность к истерии у прежде здоровой девушки. В качестве подходящего повода могло оказаться периодическое женское недомогание, поэтому я спрашиваю у пациентки: Не знаете ли Вы когда в том месяце у Вас были менструации? – Пациентка приходит в раздражение: Я что и это тоже должна помнить? Могу сказать только одно, в то время они появлялись очень редко и нерегулярно. В тот период за весь год они были только один раз. – Хорошо, сейчас мы вычислим, когда же был точно этот единственный раз. – При перечислении дат, пациентка с уверенностью выбирает определённый месяц, но колеблется в выборе между двумя днями, которые находятся непосредственно перед праздником, всегда происходящим в один и тот же день. – Не совпадал ли этот праздник со временем проведения бала? – С растерянностью она отвечала: этот бал, действительно, был в день праздника. Сейчас я хорошо вспоминаю, да просто не могу отделаться от мысли, что единственные в том году менструации пошли как раз перед самым балом. Это, вообще, был первый бал, на который я была приглашена. Теперь полученный материал позволяет легко осуществить реконструкцию событий и чётко увидеть механизм этого истеричного приступа. Конечно, к своим выводам я пришёл затратив достаточно большие усилия, кроме того требовалось хорошее владение техникой ведения разговора и умение создавать гипотезы, чтобы иметь возможность углубиться в поиск истинных причин страданий, чтобы пробудить у пациентки казалось уже забытые события, лежащие 21 год назад, не надо скидывать со счетов ещё и сохраняющееся недоверие со стороны пациентки. В результате проделанной работы полное совпадение моих гипотез с реальными событиями. После этого длинного, но неизбежного отступления, я возвращаюсь к истории мисс Люси. На сеансах гипноза пациентку невозможно было погрузить в сомнамбулическое состояние, вместо этого она просто спокойно лежала с постоянно закрытыми глазами, находясь в состоянии неглубокой внушаемости, с несколько застывшей мимикой, не шевеля ни руками, ни ногами. Я спросил у неё, не помнит ли она повод, в результате которого у неё впервые возникло обонятельное ощущение подгоревшего мучного блюда. – О, конечно, я знаю это довольно точно. Это было приблизительно два месяца назад, за два дня до моего дня рождения. Я находилась в учебной комнате детей и играла с ними (это были две девочки) в кухню, вот как раз тогда почтальон принёс письмо. По почтовому штемпелю и почерку я увидела, что письмо было из Глазго от моей матери. Я уже собирались его открыть и прочитать, как вошедшие дети набросились на меня, вырвали из рук моих письмо и закричали: «Нет-нет, ты не должна его сейчас читать – письмо, конечно же, на твой день рождения, мы спрячем его до тех пор». И пока дети резвились и прыгали вокруг меня, я стала ощущать всё более сильный запах. Оказалось, что дети оставили на произвол судьбы приготовленное ими мучное блюдо и оно сгорело. С тех пор меня постоянно преследует этот запах, он никогда не исчезает, всегда находится рядом, и почти невыносимым становится в минуты волнения. Вы действительно отчётливо видите перед собой ту сцену? – Да точно также, как это было тогда. – Что же могло Вас так сильно задеть в случившемся? – Меня потрясло то, что дети проявляли такой огромный интерес ко мне. – Они что, не всегда были такими? – Да нет, но это с особенной силой проявилось при получении письма от матери. – Но я не понимаю, в чём состоит контраст между чувствами, привязанностью детей и письмом матери, контраст, на который по-видимому Вы хотите обратить моё внимание. – В то время я собиралась поехать к матери, но после эпизода с письмом я поняла, что мне будет почти невозможно оставить дорогих для меня детей. - А что случилось с Вашей матерью? Возможно, она пребывает сейчас в полном одиночестве и потому позвала Вас к себе? Или же она была серьёзно больна и Вы ждали от неё каких-либо весточек? – Нет-нет, хотя она и часто болеет, тогда ничего подобного не было, да и кроме того с нею всегда рядом одна из её подруг. – Тогда я не понимаю, почему Вам нужно было покидать детей? – Дело в том, что я не могла больше находиться в доме. Кажется, что экономка, кухарка и француженка стали считать, что я уж слишком высоко стала возноситься на своём месте, они объединились против меня с целью извести меня всякими мелкими интригами. Всё, что только возможно было выдумать обо мне, они доносили дедушке (девочек). Я не нашла поддержки ни у одного из обоих господ, на что так сильно надеялась, изливая им мои жалобы. Не видя другого выхода я предложила господину директору (отцу детей) рассчитать меня. На это он довольно дружелюбно ответил, что я должна хорошенько подумать ещё две недели, а потом принять твёрдое решение. Тогда я действительно находилась в неопределённой ситуации; я считала, что мне придётся оставить этот дом, но как видите я всё ещё пока здесь. – Кроме привязанности со стороны детей, Вас ещё что-нибудь притягивает к детям? – Да, находящейся на смертном одре матери девочек, приходящейся мне дальней родственницей по материнской линии, я пообещала, что приложу все мои силы, чтобы позаботиться о малышках, что никогда их не покину и постараюсь заменить им мать. Высказав просьбу о расчёте, я нарушила данное мною обещание.» По-видимому, мы полностью завершили анализ ощущения неприятного запаха; в своё время этот запах действительно легко объяснялся ситуацией, он находился в тесной взаимосвязи с событием, небольшой сценкой, которая вызывала самые противоречивые аффекты: сожаление из-за того, что она вынуждена была покидать детей и обида, толкающая её на такой поступок. Понятно, что письмо от матери напомнило пациентке о её решении, так как она намеревалась уехать именно к ней. Конфликт испытываемых пациенткой аффектов в свою очередь устранил травматичность события, а в качества сохранившегося символа пережитой травмы остался существовать неприятный запах горелого. Конечно, ещё необходимо было отыскать причину того, почему изо всех воспринимаемых деталей той сцены, пациентка выбрала в качестве символа именно запах. Но я уже был достаточно хорошо подготовлен к тому, чтобы объяснить это хронической болезнью носа. На мой прямой вопрос пациентка сообщила, что как раз в то время она опять страдала от очень сильного насморка и даже почти совсем утратила обоняние. И всё равно в состоянии большого волнения она отчётливо воспринимала запах сгоревшего мучного блюда, запах, которому удавалось прорваться сквозь органические преграды в виде анозмии[i]. Но я не был до конца доволен полученным таким образом объяснением. Хотя это и звучало довольно правдоподобно, здесь явно не хватало чего-то важного, какого-либо более приемлемого основания, которое бы более ясно объяснило причину того, почему неприятный ряд впечатлений и противоречивые аффекты должно были привести именно к истерии. Почему переживания пациентки не могли остаться в рамках нормальной психической жизни? Другими словами, что послужило основанием для возникновения конверзии? Почему у пациентки сохранялась в памяти не вся сценка, а лишь ощущение неприятного запаха, которое пациентка предпочла всем другим в качестве символа воспоминания? Такие вопросы вполне можно было бы посчитать нескромными и ненужными, если бы речь шла о закоренелой истеричке, у которой механизм конверзии превратился в совершенно привычное дело. Но моя пациентка приобрела страдание только вследствие только одной пережитой травмы, во всяком случае у ней была недолгая история мучений. Я уже хорошо знал из психических анализов подобных случаев, что там, где впервые появляется истерия, там неизбежно существует на это подходящий повод, а именно из сознания намеренно вытесняется какое-либо представление, исключаясь этим от возможности проработки посредством ассоциативной активности. В таком намеренном вытеснении я нахожу также и причину конверзии возбуждения, независимо от того было оно тотальным (полным) или частичным. Заряд возбуждения, который не может разрядиться в активности ассоциаций, тем скорее находит себе ложный путь, воздействуя (иннервируя) на тело. Для мотива к вытеснению достаточно ощущения неудовольствия, несовместимости вытесняемой идеи со всей остальной массой представлений Я. Но вытесненное представление впоследствии мстит за себя, оказывая патогенное воздействие. Итак, я пришёл к выводу, что мисс Люси Р. прибегла в тот момент к помощи, предоставляемой механизмом истеричной конверзии, и вывод этот заключался в том, что среди различных предпосылок пережитой травмы должна существовать одна, которую пациентка намеренно хотела завуалировать, пытаясь её даже вообще забыть. Если сопоставить вместе повышенную заботу пациентки по отношении к детям и высокую чувствительность к мнению других обитателей дома, то можно допустить только одно толкование. У меня даже хватило мужества сообщить пациентке моё толкование. А заключалось оно в следующем: «Я не думаю, что Ваше страдание объясняется Вашим отношением к детям, скорее можно предположить, что Вы действительно влюблены в своего господина, в директора, а возможно сами ещё не догадываетесь об этом. Далее, я думаю, что Вы питали большую надежду на то, что вскоре полностью займёте место умершей матери, а это уже легко может объяснить то, почему Вы стали столь чувствительны к мнению прислуги, к тем людям, с которыми Вы мирно жили в течении многих лет. Вы остерегаетесь, что они могут что-то заподозрить, заметить Вашу надежду, и из-за этого начнут издеваться над Вами». Ответ её был в присущем ей лаконичном стиле: Да, я думаю, что всё так и есть. – Но если Вы знали о том, что любите директора, почему же Вы не сказали мне об этом? – Но я не была в этом уверена до конца или лучше сказать, я не желала об этом знать, хотела выбросить эту чепуху из головы, никогда об этом не вспоминать. Я даже считаю, что в последнее время я достигла этого. Другого, более яркого переживания этого своеобразного состояния, в котором что-то знают и в то же время не знают, мне больше не пришлось встретить. Очевидно, что подобные чувства можно понять лишь тогда, когда сам хотя бы раз находился в схожей ситуации. У меня есть довольно примечательное воспоминание подобного рода, ещё и сейчас живо стоящее перед моими глазами. Когда я пытаюсь вспомнить то, что тогда происходило во мне, то моя память выдает довольно скудные сведения.Тогда я увидел кое-что, что совсем не совпадало с моими ожиданиями. Но я и на капельку не изменил своего твёрдого намерения, не уделяя достаточного внимания тому, что тогда произошло, воспринятое мною должно было в корне уничтожить моё прежнее намерение. Я просто проигнорировал противоречие, как и не придал никакого значения аффекту, схожему с переживанием отвращения, что несомненно внесло свою лепту в то, что пережитое мною реальное событие не получило для меня никакого значения. Я был поражён той же самой слепотой зрячих глаз, которую мы так часто недоумевая обнаруживаем, видя слепоту матерей по отношению к своим дочерям, мужей к своим дражайшим половинам, власть имущих к выбранным ими фаворитам (или фавориткам). Почему Вы не могли признаться себе в существовании этой склонности? Вы что устыдились того, что полюбили мужчину? – О нет, я вовсе не стыдлива до глупости, человек ведь не может быть ответственен за переживаемые им чувства. Мои мучения были вызваны только тем, что он был господином, на службе у которого я нахожусь, в доме которого я живу, господином, по отношению к которому я не чувствуя себя полностью независимой, в отличии от отношений с другими людьми. Да и к тому же я бедная девушка, а он богатый мужчина из аристократической семьи; несомненно, меня бы жестоко высмеяли, если бы что-то узнали о питаемых мною надеждах. Теперь у пациентки отсутствует какое-либо сопротивление по отношению к тому, чтобы прояснить формирование её любовной склонности. Пациентка рассказала, что первые годы в этом доме она провела беззаботно, легко исполняя свои обязанности, не замечая того, что её истинные желания оставались нереализованными. Но как-то обычно очень занятый, серьёзный, всегда с нею очень сдержанный господин завёл с пациенткой разговор, касающийся воспитания детей. Он был в этот раз гораздо мягче и сердечнее, говорил о том, что он возлагает большие надежды на её заботу о его осиротевших детях, даже смотрел он на неё каким-то особым взглядом… Вот с этого момента пациентка и начала горячо любить господина директора, охотно предаваясь радующей её надежде, которую она вывела из тогдашнего разговора. И только когда после этого ничего дальнейшего не последовало, не смотря на её огромные ожидания, вообще никакого другого доверительного обмена мыслями, она решила забыть о том, что между ними произошло. Пациентка совершенно честно призналась мне, что по-видимому тот особый, проникновенный взгляд предназначался его умершей жене, о которой он тогда вспоминал; да и вообще все её мечты, вся её увлечённость господином совершенно бесперспективны, это же ясно как день. Я ожидал, что наш разговор основательно изменит психическое состояние пациентки, но оно пока оставалось прежним. Она продолжала быть подавленной и в плохом настроении. Гидропатический курс (водолечение), который я заставил её начать проходить, немного освежал её по утрам, а преследовавший пациентку запах сгоревшего мучного блюда хотя и не исчез, но стал слабее и появлялся реже, как она говорила, только при особенно большом волнении. Сохранение этого «обоняющего»символа памяти навело меня на мысль, что ощущение неприятного запаха не только свидетельствует о пережитой главной травматической сцене, но и является символом-фундаментом для многих небольших побочных травм. Так что мы стали исследовать всё, что могло бы находиться хотя бы в отдалённой связи с первоначальной сценой, в которой фигурировало сгоревшее мучное блюдо. Мы подробно прорабатывали темы различных домашних трений, поведение дедушки и многое другое. И постепенно ощущение запаха горелого всё больше исчезало. Как раз в этот момент мы вынуждены были на длительный срок прервать психическое лечение из-за нового обострения болезни носа – была обнаружена костоеда решётчатой кости. Когда пациентка появилась снова, то сообщила о том, что рождественские праздники принесли ей столь большое количество подарков от обоих господ и даже от домашней прислуги, словно все сговорились с нею помириться и изгладить у неё из памяти воспоминания о конфликтах последних месяцев. Но такая навязанная любезность не производила на неё никакого впечатления. Когда уже в другой раз я спросил пациентку о преследовавшем её запахе сгоревшего мучного блюда, она сказала, что хотя он и исчез, вместо себя оставил другой схожий запах, напоминающий дым от сигар. Вероятно, это ощущение существовало у неё и раньше, но не замечалось из-за более сильного запаха мучного блюда. А сейчас сигарный дым выступил в своём полном объёме. Я не был особенно удовлетворён результатом моего лечения. Произошло то, что всегда придаёт терапии, ограничивающейся борьбой с симптомами, дополнительный неприятный оттенок – несмотря на то, что удаётся успешно удалить определённый конкретный симптом, его место тотчас занимает другой. Но я всеми силами принялся за аналитическое устранение нового символа памяти. В этот раз пациентке не имела не малейшего подозрения о том, с чем бы могло быть связано новое неприятное обонятельное ощущение. Она рассказывала: «У нас в доме курили постоянно, я просто действительно не могу этот запах связать с каким-то определённым событием». Я убедил пациентку, что от надавливания моей рукой она сможет всё вспомнить. Ранее я уже упоминал, что для воспоминаний пациентки были характерны живость и отчётливость, они были «визуальными». И, действительно, под нажатием моей руки у пациентки всплыл образ, правда, вначале не совсем отчётливо и лишь частично. Она увидела столовую в доме господина директора, вместе с детьми она поджидала прихода с фабрики на обед обоих господ. – Сейчас мы сидим вокруг стола: господа, француженка, экономка, дети и я. Но так было и в любой другой день недели. – Пожалуйста, внимательно всматривайтесь и далее в эту картину, она будет изменяться, приобретая свою неповторимость. – Да, теперь я увидела ещё одного гостя, главного бухгалтера, довольно пожилого человека, любящего детей господина словно бы те были его внучки; он так часто приходил на обед, что на него и не всегда обратишь внимание. – Терпение и только терпение, ни на миг не отвлекайтесь от этой картины, тогда, наверняка, что-нибудь произойдёт. – Нет, ничего особенного не происходит. Мы поднимаемся из-за стола, сейчас дети должны попрощаться и мы уйдём с ними на третий этаж. – Ну и что дальше? – Да, дальше, действительно, кое-что происходит, я сейчас хорошо припоминаю ту сцену. Когда дети собрались уходить главный бухгалтер захотел их поцеловать. Но мой хозяин резко вскочил со своего места и закричал: «Не смейте целовать моих детей». От этого у меня закололо сердце, а так как господа тотчас принялись курить, в памяти у меня сохранился только запах сигарного дыма. Таким образом, теперь мы видим, что за первой травмой находилась другая, более глубоко спрятанная сцена, действующая в качестве психотравмы, и сохранившая по себе символ памяти в виде запаха сигарного дыма. Но откуда же исходит такое сильное воздействие («дальнобойность») этой сцены? – Я спрашиваю пациентку: Какая же сцена произошла раньше, та, в которой фигурирует запах сигарного дыма, или другая, с запахом сгоревшего мучного блюда? – Последняя сцена произошла раньше почти на целых два месяца. – Мне непонятно, почему у Вас закололо сердце, когда отец своеобразным способом защищал детей? Это ведь никак не относилось к Вам? – Да просто не совсем хорошо было так грубо наезжать на пожилого мужчину, который был добрым другом, да к тому же ещё и гостем. Во всяком случае, это можно было сделать в более спокойном тоне. – Так Вас всего лишь неприятно поразило грубое поведение Вашего господина? Возможно, Вам стало стыдно из-за его поведения, а может быть Вы даже подумали, если он из-за такой чепухи позволяет себе столь большую грубость в отношениях с пожилым другом и гостем, как же тогда он будет поступать со мной, если я окажусь на месте его жены? – Нет, так далеко мои мысли не заходили. – Так что же, Вас поразила именно грубость? – Конечно, хотя он никому не позволяет целовать своих детей. – Сейчас я опять нажму рукой на Ваш лоб и под её давлением у Вас всплывёт воспоминание о ещё более отдалённой по времени сцене, которая как раз и является наиболее травмирующей; именно она наделила эпизод с главным бухгалтером таким большим травмирующим значением. Оказалось, что ещё за несколько месяцев до сцен с запахами, одна знакомая дама, прощаясь, поцеловала обоих девочек в губы. Отец, находившийся тут же рядом, сумел-таки сдержаться и ничего не сказал, но по уходу дамы разразился гневными высказываниями по адресу несчастной воспитательницы. Он втолковывал ей, что именно она ответственна за то, чтобы никто не целовал его детей в губы, отныне её обязанностью становится не допущение и близко чего-либо подобного, а если она сама будет попустительствовать этому, то будет считаться, что она не справляется со своими прямыми обязанностями. Если хотя бы раз подобное произойдёт, то он тотчас передаст воспитание своих детей в другие руки. Это было время, когда пациентка считала, что любит господина директора, она всё ещё надеялась, что услышит что-то, напоминающее их первый дружеский разговор. Но эта сценка уничтожила все её надежды. Про себя пациентка подумала: если из-за таких безвинных пустяков, причём таких, к которым я никак непричастна, он так грубо отыгрывается на мне, высказывая неприятные угрозы, тогда, конечно же, я ошибалась, что у него были ко мне тёплые чувства. Тогда бы они не позволили ему оскорблять меня. – Очевидно, что именно эту мучительную сцену пациентка пережила ещё один раз, когда бухгалтер вознамерился поцеловать детей и был грубо одёрнут их отцом. Когда спустя два дня после этого последнего психического анализа мисс Люси опять посетила меня, я спросил у неё, что хорошего за это время произошло с нею. Теперь она выглядела совершенно по-другому, смеялась и высоко держала голову. На мгновенье я даже подумал, что по-видимому ошибочно оценил их отношения, что из гувернантки детей, она превратилась в невесту директора. Но мои предположения оказались ошибочными: «Нет-нет, ничего нового не произошло. Просто Вы меня ещё плохо знаете, так как видели меня только в болезненном состоянии и плохом настроении. А обычно я всегда вот такая весёлая. Когда я вчера утром проснулась, то не ощутила никакой прежней тяжести, и два дня чувствую себя превосходно. – А что Вы думаете о перспективах Вашего нахождения в доме директора? – Мне стало совершенно ясно, что ничего хорошего меня здесь не ожидает, но я не собираюсь горевать из-за этого. – А удастся ли Вам теперь найти общий язык с прислугой? – Да я думаю, что все прежние конфликты были связаны с моей повышенной обидчивостью. – Вы всё ещё любите господина директора? – Конечно, я продолжаю его любить, но теперь это уже ничего не значит. Ведь никто же не запретит мне думать и мечтать о том, чего я сама хочу. Я внимательно исследовал её нос и обнаружил, что почти полностью восстановилась его болевая и рефлекторная чувствительность. Теперь пациентка могла легко различать запахи, хотя и делала это пока неуверенно и затрачивая большие усилия. Мне ещё нужно будет выяснить, насколько сильно повлияла на анозмию соматическая болезнь носа. Всё лечение захватило немногим более девяти недель. Четырьмя месяцами позже я случайно встретил мою бывшую пациентку на одной из дач. Она была весела и сохраняла своё хорошее настроение. ЭпикризЯ не хотел бы, чтобы читатель чересчур легкомысленно отнёсся к изложенной здесь истории болезни. Этот клинический случай действительно относится к лёгкой форме истерии, да и всё лечение заключалось в избавлении от нескольких незначительных симптомов. Но мне кажется весьма поучительным, что даже такое скудное с виду проявление невротического заболевания для своего появления нуждается в большом количестве предпосылок. Подробно излагая эту историю болезни я надеялся представить её в качестве идеального примера для одной из форм истерии, которой может заболеть даже не отягощённый наследственно человек, если в его жизни произойдёт соответствующее сплетение событий. Обратите внимание, что я не использую понятие чистой истерии, которая якобы может возникнуть независимо от любого рода наследственной предрасположенности; таковую, вероятно, никогда и нигде не встретишь. Я имею в виду тот особый вид предрасположенности, когда человек заболевает истерией, хотя прежде никаких намёков на свойства истеричного характера не обнаруживалось. А невропатическая предрасположенность, так как её принято понимать, есть нечто совсем другое, и выявить её можно ещё задолго до появления заболевания, например обнаружив существующих в роду заболевших родственников или психические качества человека настолько выражены, что ещё до всякого заболевания обращают на себя внимание. Насколько я знаю, ничего подобного не было обнаружено у мисс Люси Р. Таким образом, её истерию можно назвать приобретённой, появление заболевания было обусловлено ничем иным как довольно широко распространённой общей склонностью давать истеричные реакции, той склонностью, о которой мы пока почти ничего не знаем. В таких случаях всё в основном определяется природой психотравмы, естественно, не надо забывать учитывать индивидуальную реакцию человека на воздействие травмирующих переживаний. Неизбежным условием, приводящим к возникновению истерии, является ощущение несовместимости между Я и возникающим в представлениях человека новым образом. В другом месте я надеюсь показать то, как различные невротические расстройства возникают из различных техник, применяемых Я для того, чтобы справиться и освободиться от этой несовместимости. Истеричный вид защиты – для которого как раз и требуется особая предрасположенность – состоит в конверзии заряда возбуждения в соматическую иннервацию, а извлекаемая от этого польза для страдальца заключается в том, что непереносимое представление полностью вытесняется из сознания Я. Вместо него сознание Я будет теперь содержать появившиеся путём конверзии соматические реминисценции – в нашем случае ими были неприятные обонятельные ощущения – и отныне человек начинает страдать от аффекта, который более или менее ясно связан именно с этими реминисценциями. Создаваемая таким способом психическая ситуация больного человека больше уже не изменяется, так как существующее противоречие более не замечается из-за его устранения посредством изменения и конверзии, приводящих к мирному урегулированию аффективных конфликтов. Таким образом, в механизме, провоцирующем истерию, с одной стороны отражается нравственная трусость, а с другой стороны он представляет собой защитное мероприятие, находящееся в арсенале средств Я. Встречается довольно много случаев, когда можно справедливо сказать, что защита от повышенного заряда возбуждения посредством продуцирования истеричных симптомов была наиболее целесообразным способом выхода из тяжёлой ситуации; но и в таких случаях чаще всего можно прийти к выводу, что немного большая доля нравственного мужества не оказалась бы лишней для индивида. Собственно травмирующим фактором является навязывание Я не согласующегося с его представлениями содержания, в результате чего Я решается изгнать новое впечатление. Вследствие акта изгнания воспринятые новые образы вовсе не становятся уничтоженными, они просто вытесняются в сферу бессознательного. Если такое явление произошло в жизни индивида хотя бы один только раз, то оно закладывает этим основание и кристаллизационный пункт для создания отдалённой от других представлений Я психической группы, внутри которой в дальнейшем ходе жизни накапливаётся всё то, что имело своей предпосылкой несоответствие представлениям Я. В случае приобретённой истерии такое расщепление сознания является желанным, намеренным актом, довольно часто вызываемым по собственному произволу, по меньшей мере в начальный период. Но на самом деле происходит вовсе не то, чего хотел добиться индивид – он бы хотел полностью устранить неприятное представление, словно бы последнего никогда и не существовало, а удаётся же ему всего-навсего лишь психическая изоляция неприятных сцен. В истории болезни нашей пациентки травматический фактор связан с теми порицаниями, которые ей пришлось выслушать от директора из-за того, что дама поцеловала детей. Но сцена эта до поры до времени никак не сказывалась на психическом состоянии пациентки, хотя возможно, что уже тогда появились первые признаки расстройства настроения и повышенная обидчивость, об этом я ничего не знаю. Но сами истеричные симптомы возникли гораздо позже, в те моменты, которые можно бы было назвать «вспомогательными» и для которых было характерно то, что обе контрастные психические группы существовали одновременно, как бы в условиях расширенного сомнамбулического сознания. Первым из таковых моментов, повлёкшим за собой конверзию у мисс Люси, являлась сцена в столовой, когда главный бухгалтер хотел поцеловать детей. Дополнительно сюда ещё присоединилось травматическое воспоминание, и пациентка повела себя так, словно бы у неё никогда и не существовало симпатии к её господину. В других историях болезни различные провоцирующие моменты могут совпадать, сама конверзия возникает под прямым воздействием переживаемой психотравмы. Второй вспомогательный момент довольно точно повторяет механизм первого. На короткое время новое сильное впечатление объединяет противоречивый материал, находящийся в сознании, а потом конверзия проделывает тот же самый путь, что ей был предоставлен и в первый раз. Интерес может представлять то, что второй по времени симптом как бы прикрывает собой тот, что возник раньше, так что его становится невозможно обнаружить, пока не будет окончательно устранён второй симптом. Заслуживает внимания читателя и особый механизм инверсии событий (изменение хода событий, когда первое событие представляется последним, и наоборот), которому вынужден подчиняться процесс психического анализа. Подобное происходило в моей практике не раз, возникшие позднее симптомы скрывали за собой первоначальные, но лишь первые по времени возникновения симптомы, к которым приходилось пробиваться в ходе кропотливого психического анализа, содержали к себе ключ ко всему целому. Терапия в данном случае состояла в том, чтобы добиться объединения отщеплённых от остального содержания сознания психических групп. Примечательно, что успех в подобных случаях не зависит от объёма проделанной работы; лишь когда удавалось проработать последнюю отщеплённую часть, только тогда и наступало внезапное исцеление.
i ii iii iv v vi vii viii ix x xi xii xiii xiv xv xvi xvii xviii xix xx xxi xxii xxiii  перейти в каталог файлов | Образовательный портал Как узнать результаты егэ Стихи про летний лагерь 3агадки для детей |