Н.К.Рерих - Алтай-Гималаи. Алтай-гималаи

13 января. Пришла телеграмма: "Вашингтон принимает необходимые меры". Но оружие все унесено, а без оружия я не выхожу на этюды в чужих странах, имею много опыта и оснований к этому. Не только люди, но и одичалые псы научили меня этому обычаю. Разве не нагло - игнорировать все документы и лишать всех средств защиты? Были всякие случаи притеснения экспедиций, но такой акт в литературе неизвестен. Возлагаю на правительство
Китайской республики ответственность.
15 января. Пришла телеграмма из Америки, так исковерканная, что никакого смысла понять невозможно. Невидимые друзья с базара принесли весть о крупной ссоре между даотаем и амбанем. И даже дни кажущегося бездействия полны знаками. Вот замечательный ларчик. Вот сведения о Севере. Вот сведения о монастыре около Кульджи. И там Майтрейя.
Вот сведения о том, что часто правитель области Китая просто не признает денег своего предшественника. И люди не знают, в чем держать деньги. Из будней рассуждение восходит к проблемам общественного строя. Бывают времена, называемые "шар событий", когда всякое обстоятельство подкатывается все к одному и тому же общественному концу. Уже семнадцать лет наблюдаем явления спешащей эволюции. Между могилой отходящего и между колыбелью грядущего электроны несказуемой энергии собирают новообразования. И живописец-затворник горных обителей уверенно изображает битву и победу Майтрейи.
Уверенно наносит черты и отличия наступающих и признаки уходящих. И спокойно неоспоримо подписывает посвящение: "Почитание Владыке закона, славному Владыке
Северной Шамбалы". В Бурхан-Булате будет храм Шамбалы.
17 января. Власти углубляют преступность свою. Амбань начал вскрывать пакеты, нам адресованные. Сегодня вскрыл пакет из шанхайского банка. Скажем ему: "Не забудьте, амбань, что именно статуя Свободы открывает путь в сердце Америки. Теперь весь Хотан знает о получении нами денег, а вы и даотай лишили нас всех средств самообороны".
Амбань сообщил, что есть приказ из Урумчи вскрывать все письма и отнять оружие, но что взамен оружия нам дадут стражу из солдат. Отвечаю ему, что мы не можем доверять их солдатам, ибо все они бегут лишь при виде одной нашей собаки. А между тем три года назад именно американская экспедиция должна была отстреливаться от нападения стаи овчарок.
Ставлю на вид амбаню, что оружие, им схваченное, принадлежит американским учреждениям, но опять Америка совершенно игнорируется им. [Также говорю ему, что солдаты его кончат тем, что перестреляют друг друга]. Не успел амбань доехать до города, как в подтверждение моих замечаний о страже к нам прискакал секретарь от даотая, прося помочь в тяжком хирургическом случае; два ближайших телохранителя даотая стреляли друг в друга. Конечно, мы не хирурги. Оказывается, офицер стражи даотая крал вещи, другой стражник заметил это и в результате - два тяжко раненных. И вот из этих воров и убийц даотай хочет составить нашу стражу. Наш старик Цай Хань-чен говорит: "За вскрытие чужого письма в Китае прежде полагалось выколоть глаз и отрубить руку, но здесь не офицеры, а разбойники". Поучительно будет посмотреть, какова в Урумчи центральная власть всей провинции Синьцзян.
18 января. Выпал первый снег. Е.И. кормит птиц. Масса пестрых птичек окружила ее.
Индусы часто кормят птиц в течение зимних месяцев.
19 января. Получено письмо от английского консула в Кашгаре. Видимо, там начали хлопотать, чтобы мы могли выбраться из ужасного Хотана.
20 января. Письмо от английского консула. Сообщает, что по ходатайству его и кашгарского даотая генерал-губернатор приглашает нас немедленно ехать в Кашгар.
Посмотрим, как и когда известят нас здешние "правители". К вечеру амбань, через Худай
Берди-бая, коротко уведомил, что получено от генерал-губернатора разрешение нам ехать в
Кашгар. Даже приказы генерал-губернатора сообщаются через частную записку частного человека. Вот так организация! При первом свидании я говорил даотаю, что Акбар Великий называл путешественников лучшими послами его государства и всегда заботился о их добром отношении. Могу теперь сказать даотаю: "Вот, Ма Да-жень, три месяца вы деятельно создавали наше настроение, и я не скрывал от вас, что буду описывать все происходящее.
Конфуций заповедал, что на сделанное зло надо поступать по справедливости. Китай страна конфуцианства, и, по Конфуцию, я должен написать на вашем портрете: "Ма Да-жень -

невежественный и жестокий дикарь". А по учению Будды "невежественность объявлена величайшим преступлением". И тот же мудрый Конфуций отверг всех восстающих против искусства и знания. Между тем все мы ехали с искренним желанием занести в записки о том, что власти республиканского Китая стали просвещеннее, нежели во времена упадка империи. И теперь опять пытливо будем всматриваться в глаза новых властей, не притаился ли у них за плечами невежественный Ма Да-жень? Люди зашевелились. Сборы! Из всех сундуков лучшие - американские "Белбер". Не погнулись на всех перевалах и не пропускают пыль. Лошадь вполне легко несет два сундука. Много хуже кашмирские яхтаны. Наш китаец ликует; он, видимо, боялся прямых эксцессов со стороны даотая. Теперь он признает, что его следование "обычаям" было излишне. Он заставил везти даотаю хлопушки в день окончания его нового дома. Он устраивал шествие с подарками, когда мы приехали в Хотан.
Он без нашего желания возил карточки к новому амбаню. По результатам судя, все это было зря. Он же объясняет тем, что это не офицеры, а разбойники, но согласен, что эти обычаи надо оставить. Как и можно было ожидать от невежественных властей Хотана, теперь они дают понять, что приказ генерал-губернатора пришел по их ходатайству. Они не знают, что в письме консула английского ясно изложен порядок получения приказа, и думают, что мы поверим. Мафа (повозка) от Хотана до Кашгара стоит 25 сар. Грузовая лошадь - 6 сар. Из проявленных негативов очень многие и нужные оказались испорченными.
Какие-то полосы и черные пятна. Еще в Индии нас предупреждали, что так называемые тропические фильмы дают результаты очень плохие. У нас все обычные фильмы - благополучны, а "Кодак" тропические - все мутны, а часто целая половина или белая или черная. Очень хороши "Агфа". Приходят местные бородачи потолковать о всякой всячине.
Конечно, истинное намерение сразу не сказывается. Конечно, хотят слышать об обычаях новых русских. Соглашаются, что обычаи хороши, что все древние учения заповедали эти обычаи. Согласны, что все люди должны трудиться. Все хорошо, и чай пьется в согласии, но вот один тащит из-за пазухи номер лондонской английской газеты с перепечатком рисунка из московского "Безбожника". Аллаху там тоже досталось. Бородач "наивно" спрашивает: "А ведь, кажется, это Аллах?". Конечно, не скроешь. И конец беседы выходит кислый: "Мы ведь
Ленина не трогаем, даже хвалим, а зачем они нашего Аллаха обижают? Да и знают ли они весь Коран? Можно ли все ошибки приписать Корану? Пусть не обижают нас, мусульман.
Нас много, а он хотел, чтобы всем хорошо жить было". Вовремя Молдаван достал газетку, и четко отпечатали в Лондоне клише. А рисунок-то к тому же не из важных и вовсе не убедительный. Угрюмо ушли бородачи... В Каире около наполеоновских ядер, торчащих в стене мечети, я спросил проводника: "Отчего вы не уберете эти следы варварства?". Было отвечено: "Мы будем хранить этих свидетелей варварства". Сколько таких свидетельств сохраняет Восток! Ничто не забыто. Пряжа мира должна быть начата вновь. Там опять пришел человек. Хочет говорить. "Откуда?" - "Не сказал". - "Кто такой?" - "Видимо, лама". -
"О чем говорить?" - "О свободе, о приходе Шамбалы". - "Ну веди сюда. Скажи тибетского чаю дать". И опять нежданный друг несет новую пряжу радости. Представитель японских газет был спрошен: "Применяются ли в Японии телесные наказания для детей?". И ответ был отрицательный, как и подобает великой стране. Действительно, справедливы ли многие нападки на Японию? Мужество и честь самураев, воинов; героизм и самоотверженность женщины; углубленный труд рабочего и земледельца придают несомненное очарование
Ниппону. С японцами у меня никогда не было столкновений. Наоборот, являлись чуткие японские друзья. Вспоминаю мои давние статьи о Японии. Не откажусь, но даже усилю многое сказанное. Елисеев [в Париже] рассказывал о методах учения в японских монастырях. Очень замечательно. Неожиданные вопросы и требования, чтобы в ответе была наименьшая примесь личного. Стоит живым эпизод японской драмы: убийцы крадутся убить царевича. В безысходности кормилица подменяет царевича своим ребенком. Потрясающе тонка экспрессия ее холодно-официального плача над предполагаемым царевичем, когда ее материнское сердце разрывается от горя. "Дао дэ цзин" указывает: "Мудрец ставит свою личность на последний план, и, тем не менее, она открывается на первом месте. Он относится к своей личности как бы к чужой для него, и, тем не менее, личность его сохраняется. Не потому ли осуществляются его главные цели, что у него нет личных и

частных целей? Он свободен от самовыставления, и поэтому он светит. Он свободен от самоутверждения, и потому его отличают. Он свободен от самовосхваления, и потому признаны заслуги его. Он свободен от самодовольства, и потому он пользуется превосходством. И потому, что он настолько свободен от всякого состязания, никто в мире не способен состязаться с ним. Тот, кто обладает свойствами Дао, подобен ребенку.
Ядовитые насекомые не будут жалить его. Дикие звери не будут бросаться на него; хищные птицы не станут поражать его". Будда заповедует: "Углубленностью, добродетелью и чистотой мудрый человек делает из себя остров, который никакими наводнениями не может быть затоплен" (Уданаварга).
23 января. Наш китаец и лама, видимо, хорошо знают известный сорт китайских властей. Все сбывается по их "пророчествам". Власти повторно уверяют в своей дружбе и все случившееся сваливают на генерал-губернатора Синьцзянской провинции. Конечно, мы уверены, что старик начальник области, или дуту, ни о чем не знает. Теперь у властей забота, под каким предлогом вернуть нам арестованное оружие, чтобы свести все к неуловимому устному изложению и сказать: "Все бывшее - это фантазия путешественников". За три месяца мы прошли отличную школу. Кое-что из пройденного нами курса остается все-таки неясным. Например, для чего власти всячески препятствовали нашим сношениям с
Америкой и вернули неотправленные телеграммы, тогда как всем известно, что через
Кашгар и через английского консула всегда можно сноситься? Местные люди нас сразу предупреждали не верить властям. И на наш вопрос почему, ибо мы ничего худого не сделали, местные бородачи твердили: "А потому что они дураки". Но ведь и в действиях отъявленного глупца есть же какой-то, хотя бы извращенный, смысл. Значит, здесь скрывается не одна только глупость, а также и преступность. Пришла телеграмма из Нью-
Йорка: "Министр Америки действует". Кончим страницей того Китая, который мы не видели. "Наконец желтый повелитель, Солнце Неба, победил дракона земли и мрака. Но гигант в своей агонии ударил головою в солнечный свод и разбил на куски купол голубого нефрита. Звезды потеряли гнезда свои, и луна блуждала без цели посреди раскинутых осколков ночи. В отчаянии повелитель повсюду искал, кто бы мог восстановить небеса. Он не напрасно искал. Из восточного моря поднялась владычица, божественная Ниука, сверкающая в своем доспехе пламени. Она спаяла пять цветов радуги в своем волшебном горне и восстановила небеса". Так помнит Дао. Не забудем цветочную пыль Японии, которую мы еще не видали: Комио, владычица Нары, пела: "Если я сорву тебя, моя рука тебя осквернит, о цветок! Таким, каким вижу тебя на груди луга, таким я посвящаю тебя Буддам прошлого, настоящего и будущего". И еще страница истинного Востока, посвященная
Матери Мира: "Сокрывшая лик свой! Соткавшая пряжу дальних миров! Посланница несказанного! Повелительница неуловимого! Дательница неповторенного! Твоим приказам океан замолкает, и вихри черты невидимых знаков наносят... Она, Лик сокрывшая, встанет на страже одна в сиянии знаков. И никто не взойдет на вершину. Никто не увидит сияние двенадцатизначника Ее мощи. Из спиралей света знак соткала Сама в молчании. Она
Водительница идущих на подвиг. Четыре угла, знак утверждения, явлен Ею напутствием решившимся... Приказ безмолвный, всепроникающий, неотменный, неделимый, неотвергаемый, ослепительный, щедрый, неописуемый, неповторяемый, неповрежденный, неизреченный, безвременный, неотложный, зажигающий, явленный в молнии!"
VIII
ТАКЛА-МАКАН - КАРАШАР
(1926)
27 января. Тимур-бай - наш новый караванщик. Куда ни оглянешься - всюду какие-то исторические имена. Все шахи, султаны, баи. Даже самый незаметный и тот прибавляет себе титул - ахун. Он приходит взвешивать наши вещи. Устройство весов переносит нас во времена неолита. На перекладине весит палка с какими-то "магическими" кружками и метками. Массивный зеленый кусок нефрита на веревочке передвигается в противовес

сундука, и "маг" в круглой шапочке изрекает цифру, ему одному очевидную. Положительно, в неолите мы находили такие камни с дырками и называли их грузилами, но вернее это гири.
Нам нужно на восток, и потому завтра мы идем на запад. Остановки до Кашгара: 1) Зава, 2)
Пиалма, 3) Зангу (Чуда), 4) Гума-Базар, 5) Чолак, 6) Акин, 7) Каргалык, 8) Позгам, 9) Яркенд,
10) Кокрабат, 11) Кизил, 12) Янгигисар, 13) Яберчат, 14) Кашгар. Наши друзья калмыки уже вчера прошли мимо нас по краткому пути на Аксу - Карашар. В темноте рассвета мимо наших ворот звенели басистые колокольчики их верблюдов. Они повезли таин-ламе ковры из Хотана. Повезли и много весточек, которые может оценить буддийское сознание. Опять в нашем караване будут три течения: буддийское, мусульманское и китайское. Китайское - слабее. Последнее изобретение Цай Хань-чена - знамя экспедиции с крупной надписью "Ло"
(Рерих), то есть "набат", - водружено на ярко-красное древко. Цай Хань-чен отвез наши карточки властям, и, как следовало ожидать, мошенники даотай и амбань уверяли, что они нам очень помогли... Пришли мафы для ламы и Цай Хань-чена. Ясно, что эти экипажи не изменили вида с XV âåêà è ãîäèëèñü áû â ëþáîé ìóçåé. Õóäàé Áåðäè-áàé ïðèâåç äàñòàðõàí â âèäå
æàðåíîãî áàðàíà è ïèðîæêîâ. Òàê îí è îñòàëñÿ íàøèì åäèíñòâåííûì äðóãîì â Õîòàíå. Âïðî÷åì, åùå ïîëêîâíèê
êèòàéñêèé ïîíÿë, ÷òî âûøëî íå÷òî ïëîõîå. Îïÿòü âüþêè, îïÿòü ìîõíàòûå øàïêè, îïÿòü ÿðîñòíûé ðåâ Òóìáàëà.
Óòðîì - â ïóòü. Ïîñëåäíèé ðàç ïðèëåòåëè ê íàì õîòàíñêèå ïòè÷êè è ïðèøëè áàðàíû. Òóìáàë, êàê ÷åðíàÿ
ñòàòóÿ, çàñòûë íà ãðóäå ÿõòàíîâ.
28 января. С семи утра собирали караван. Видели мы работу ладакцев, отличная работа, спешная, энергичная. Хуже работа дардистанцев и кашмирцев. Хороша работа непальцев, но хуже всего работа хотанцев. Такую лень и неприспособленность трудно представить. С семи до двенадцати часов с трудом навьючили сорок лошадей. Мы шли по Хотану и еще раз убедились, что все, что носит признаки старого Хотана, не так было плохо, являет остатки резьбы, каких-то украшений и пропорций. Но все новое превратилось в бессмысленную груду глины и жалких кольев. Лица на базаре попадаются неплохие, но забитые и лишенные всякого выражения. Ясно, что места, подобные Хотану, изжили все свои старые соки и могут обновиться лишь коренным потрясением. Китайцы сидят за глиняными стенами китайского города. Кооперации с населением у них нет. Они остались случайными пришельцами, угнетателями и не думают помочь стране хотя бы каким-нибудь улучшением. Запылилась жизнь, запылились мозги. Нужна искра сильной молнии. Вдали мелькнул силуэт светло- серого Куэнь-Луня. Щемяще грустно удаляться от этого замечательного хребта. Щемяще знать, что Гималаи удаляются. Сознание новых приближений зовет обернуться к Востоку.
Опять стража из пяти солдат. Неизвестно, мы ли их стережем или они нас. Каракаш-Дарья замерзла, и лошади разбивают легкий ледок. Утро студено, но посреди дня солнце уже печет.
На ветках почки. У дороги сидят серенькие хохлатые жаворонки. Проехали 9 дорожных башен. Опять Зава. Цай Хань-чен говорит, улыбаясь беззубым ртом: "Даотай Хотана думает, что мы опять вернемся в Хотан. Такой глупый офицер". Но теперь всякие соображения о глупых чиновниках от нас далеки. Ведь мы опять в пустыне. Опять вечерние пески, лиловые.
Опять костры. Караван с вещами сильно запоздал, и мы сидим налегке, как будто и не бывало этих вещей, которые так усложняют всю жизнь. На песке пестрые кошмы. Веселые языки пламени красно и смело несутся к бесконечно длинным вечерним тучам. Вечером в
Заве оказалось, что приставленный к нам бек и офицер накурились опиума. Юрий просил
Цай Хань-чена выговорить им. Тот говорит: "Конечно, это очень дурно, но главному покровителю опиума в Калькутте поставлена статуя на коне". И свет луны и тишина ночи опять наполнились человеческим ядом...
29 января. До рассвета пришлось самим поднять весь караван. Тимур-бай куда-то уехал и оказался лентяем. По-тибетски я кричал по палаткам: "Лонг, лонг, лонг",- как кричат тибетцы ранним утром, поднимая народ. На бугор вышел человек с огромным рогом и начал протяжно трубить на все стороны. Оказывается, мельник оповещает селян о готовности своей молоть их зерно. Опять пустыня. Опять мазар с голубями. Но теперь всюду пробелки тонкого снега. Серебристые тона стали строже. Снеговые горы с левой стороны стали и воздушнее, и разнообразнее. Но пески по-прежнему утомительны. Редко когда так уставали.
В сумерках - весть из пустыни со спины неизвестного верблюда: "В Пиалме вода высохла".
Ну все же кое-как пойдем. В восемь часов в темноте при мутной луне вошли в Пиалму. Здесь

нас ждал шведский миссионер Нистром (по-китайски - Лисети). Судя по рассказам, он имел много случаев с китайскими властями подобно нашим. Такая же лицемерная неустойчивость и наглая изменчивость решений.
30 января. Затуманилось. Кругом бело-сизый туман и круглая тарелка - плоскость песков. Иногда пески приобретают скульптурный характер или приближаются к жемчужной раковине. Но все-таки сегодня идем по ровной тарелке с редкими низенькими барханами с торчащими тонкими кустиками. Полузасыпан остов осла. Торчат полуразвалившиеся башни
- потаи. Каждый из них делается на расстоянии десяти ли. Потай можно пройти легко в сорок минут. Волны песка сливаются в ровную линию горизонта. Что же может нарушить однообразие этой тарелки? В Хотанской пустыне прошел слух о нашем путешественнике
Козлове. Толкуют, когда Козлов был в Карашаре, там жил "страшный дракон". Но храбрый русский богатырь победил опасного дракона, заклял его и запечатал в стеклянную банку.
Этим был спасен весь край. Толкуют о засыпанных городах и показывают рукой в сторону
Такла-Макана. Какое-то почтение и суеверный страх звучат при произнесении названия великой пустыни. В эту сторону тянутся две ниточки караванов... Они идут из Пиалмы за топливом. И больше ничего. И звуков никаких. И красок больше нет. И жемчужная пыль взвивается голубым пологом. Как древние катафалки, мерно идут мафы и широко машут пурпурными колесами. Красочно-ярко горит красный наспинник китайского офицера.
Против ветра он надел уморительный желтый капор с длиннейшим красным наспинником!
Откуда это изобретение? В нем скрыты какие-то тысячелетия. Влево уходит нить каравана.
Куда она? Ведь это направление идет прямо на Тибет, Чантанг. Так и есть, они идут на тибетские озера за солью. И еще памятная встреча. Зачернел вдалеке силуэт маленького человечка. Бодро шагает. Но шаг не сартский, а китаец по пустыне один не ходит. Шапка с ушами. Серый армяк. Да, это ладакец. Этот пойдет хоть куда один по пустыне. Поравнялись.
Он улыбнулся, и все его зубы как будто засветились. Он протянул руки и приветствует нас.
"Джули, джули". Его к нам потянуло. Нашлись общие знакомые. Говорим, кто куда ушел.
Кто в Чантанг, кто ходил через Кокеяр, кто мерз на Санджу. И что же это такое, что так сближает нас с ладакцами? В чем же этот общий язык? Откуда общий бодрый шаг? Откуда смелость одиноких хождений? Хотелось оставить с нами этого прохожего друга.
31 января. После ветра и тумана сияет яркое утро. Идем до Чуда: люди просят прервать поход до Гумы на два дня. Так и сделаем. Китайский отдел каравана развалился первым. На четвертый день Цай Хань-чен уже похож на мертвеца. Так Ке-чан изнемог и даже застрял на дороге. Сун потерял перчатки и впал в раздражение. У китайского солдата пала лошадь.
Словом, еще раз нам показано, что для похода китайцы совершенно негодны. Цай Хань-чен отлично клеит бабочек. Так Ка-чан заботливо возится около своей постели, ибо порядочная китайская постель должна походить на гору. Сун бойко налетает на сартов. Солдаты и офицер в капоре похожи на все что угодно, но не на воинов. И эти винтовки с наглухо заткнутыми дулами и завязанными замками - ведь они превратились из действующего аппарата в символ. Конечно, разбойников здесь нет, но вся эта рать побежит при виде первой организованной колонны. Опять попадаются бело-синие пятна снега. С северной стороны каждого бархана притаилось такое светлое, благоуханной пятно. Положительно, снег дает почве какое-то благоухание. Нельзя верить, что сегодня последний день января, - это весна. Тюрки сегодня работали лучше, за что и получили барана. Бедные, они ценят каждое проявление внимания. Видимо, хозяин каравана их жмет. Что же это за "лестница спрутов"? Геген опять сердится на китайцев. Приятно прийти на стоянку до темноты. В
Тибете идут с четырех утра до часу. Да, да, положительно весна. Я рисовал.
1 февраля. Гума-Базар. Шли какими-то фантастическими песочными формациями.
Иногда казалось, что это остатки ступ или башен. Здесь снега больше. Белые откосы дают впечатление берегов, а между ними точно море. Настолько убедительно впечатление моря, что приходится вспомнить, что в пустыне нет таких водных поверхностей. Опять "приготовлен" для нас пыльный сад, опять беки и солдаты. Не успеваем разложить палатки, как приезжает амбань. Впечатление лучшее, нежели в Хотане. Амбань знает о наших хотанских невзгодах. Возмущается на хотанских властей. Удивляется, как можно запрещать художнику работать, и подтверждает, что на Дуньхуан по пустыне дорога очень трудная и

для тай-тай невозможно было бы ехать таким путем два месяца (тай-тай значит "госпожа").
Разговор переходит на детские темы: в Гуме летом очень жарко, жарче, чем в Ганьсу. В
Урумчи теперь очень холодно и нельзя, как здесь, сидеть на дворе. В Гуме хороших лошадей нет, но зато в Кашгаре есть высокие лошади, а самые лучшие иноходцы - в Карашаре. Все это мы и без того знаем. С амбанем его сын девяти лет. Потом и отца и сына сажают в пеструю двухколесную повозку - мафу, и все уезжают. А Юрию опять приходится садиться на коня и ехать с ответным визитом. У ворот толпа. Поверх глиняных стен торчат вереницы голов в мохнатых шапках. Солдаты шумно стегают непрошеных зрителей. Завтра стоим в
Селяке вместо Чолака. В Чолаке вся вода пересохла. Вечер закончился китайскими танцами.
Пришла процессия с бумажными фонарями. Перед воротами сада сомкнулся тесный круг, и пошел пляс. Сперва старик, молодуха и верблюд. Молодуха убегает от старика, тот ловит ее, и верблюд очень декоративно машет косматой шеей. Потом танец корабля, сопровождаемый песней. В красной бумажной ладье качается "красавица", и гребец, вроде Харона, гребет на носу ладьи. Потом дракон и ездоки на бумажных конях. Пели: "Как на небе рождаются звезды, так из земли выходят воды". Нехитро, но ничего грубого и мерзкого не было.
Взрослые голоса мешались со звонкими молодыми голосенками. Вся тень ночи была полна движением простой и негрубой толпы.
2 февраля. Зимняя белая пустыня. Потоки замерзли. После Гума-Базара сразу плоская равнина. На горизонте низкие снежные холмы. Из-за воды должны остановиться в Селяке в час дня. Такого короткого перехода еще не бывало. Селяк - простой глиняный караван-сарай с несколькими корявыми деревьями среди молчащей пустыни. Серое небо. Восточный ветер.
Какие-то верблюды, полдюжины собак и запуганные детишки хозяина. Ничего больше. И здесь догоняет нас странное сведение о Хотане. Керкем-бай, он же Молдаван, так поразительно похожий на европейца, выдавал себя за персидского подданного, но оказался беглым директором Оттоманского банка и католиком. Вот уж подлинно безобразное наслоение, и становится понятнее, почему он три недели задерживал наши телеграммы. В его мастерской по изданиям Британского музея подделывают ковры. С какой фирмой в


перейти в каталог файлов