Главная страница
qrcode

Касториадис К. Воображаемое установление общест... Editions du seuil


НазваниеEditions du seuil
АнкорКасториадис К. Воображаемое установление общест.
Дата02.04.2017
Размер3.65 Mb.
Формат файлаpdf
Имя файлаKastoriadis_K_Voobrazhaemoe_ustanovlenie_obschest.pdf
оригинальный pdf просмотр
ТипДокументы
#13591
страница1 из 45
Каталог
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   45


Cornelius Castoriadis
L'institution imaginaire de la societe
EDITIONS DU SEUIL Paris
1975
Корнелиус Касториадис
Воображаемое установление общества
гнозис логос
Москва 2003
УДК 141-03-133.1 ББК 87.3В К288
Данное издание выпущено в рамках программы
Центрально-Европейского Университета «Translation Project» при поддержке Центра по развитию издательской деятельности
(OSI-Budapest) и Института «Открытое общество.
Фонд Содействия» (OSIAF-Moscow)
Перевод с французского: Г. Волкова, С. Офертас (гл. VI-VII).
Редакция перевода - О. Никифоров, Н. Осипова, П. Хицкий Научная редактура - А. Тарасов (ч. I). Послесловие - А.
Кефал.
Касториадис К.
К 288 Воображаемое установление общества. Пер с фр./Пер Г. Волковой, С. Офертаса. Москва:
Издательство "Гнозис", Издательство "Логос", 2003,480 с.
ISBN 5-8163-0047-4
© Castoriadis, С. L'Institution imaginaire de la societe (1975), Editions du Seuil. © Издательство "Гнозис" (Москва) - настоящее издание. © Издательство "Логос" (Москва) - серия "VS.".

СОДЕРЖАНИЕ
Предисловие
7
Марксизм и революционная теория
13
I. Марксизм: предварительный итог
15 1. Историческая ситуация марксизма и понятие ортодоксии /15 2. Марксистская теория истории /21 (Экономический детерминизм и борьба классов /37; Субъект и объект исторического познания /41; Дополнительные замечания к марксистской теории истории /45) 3. Марксистская философия истории /50 (Объективистский рационализм /50;
Детерминизм /52; Последовательная связь значений и «хитрость разума» /54; Диалектика и «материализм» /64) 4. Две составляющие марксизма и их историческая судьба /67 (Философские основания упадка марксистской теории /79)
II. Теория и революционный проект
83 1. Praxis и проект /83 (Знание и действие /83; Praxis и проект /87) 2. Корни революционного проекта /92 (Социальные корни революционного проекта /92; Революция и рационализация /98; Революция и социальная тотальность /99;
Субъективные корни революционного проекта /104; Логика революционного проекта /109) 3. Автономия и отчуждение
/116 (Смысл автономии. Индивид /116; Социальное измерение автономии /122; Институционализированная гетерономия: отчуждение как социальный феномен /124; Мифическое значение «коммунизма» /126)
III. Институт и воображаемое: первое приближение
131
Институт: экономико-функциональный взгляд /131; Институт и символическое /133; Символическое и воображаемое
/143; Отчуждение и воображаемое /149; Воображаемые социальные значения /153; Роль воображаемых значений /164;
Воображаемое в современном мире /175; Воображаемое и рациональное /179
Примечания к 1-й части
185
Социальное воображаемое и институционализация
217
IV. Общественно-историческое
219
Возможные типы традиционных ответов /222; Общество и схемы сосуществования /229; История и схемы преемственности /236; Философская институционализация времени /240; Время и творение /250; Социальная институционализация времени /258; Отождествляющее время и время воображаемое /266; Нерасторжимость социального и историчного. Абстракции синхронии и диахронии /273
V. Общественно-историческое установление: legein и teukhein 279
Отождествляющая логика и множества /279; Социальное установление множеств /286; Опора общества на природу /289;
Legein и язык как код /299; Аспекты legein /307; «Legein», детерминированность, рассудок /322; Аспекты teukhein /325;
Историчность «legein» и «teukhein» /335
VI. Общественно-историческое установление:
индивид и вещь
340
Способ бытия бессознательного /341; Вопрос об истоке представления /349; Психическая реальность /362; Единичное ядро изначального субъекта /364; Разлом единичности и троичная фаза /372; Создание реальности /380; Сублимация и социализация психики /385; Общественно-историческое содержание сублимации /390; Индивид и представление в общем /395; Предрассудок восприятия и исключительность «вещи» /406; Представление и мышление /414
VII. Воображаемые социальные значения
418
Магмы /418; Значения в языке /423; Воображаемые социальные значения и «действительность» /434; Воображаемые социальные значения и институционализация мира /440; Способ бытия воображаемых социальных значений /446;
Первичное воображаемое, общество, создающее институты, общество институционализированное /452
Примечания ко II -и части
458
Материалы к «воображаемомуустановлению общества»... 475

Предисловие
Содержание этой книги может показаться неоднородным. В каком-то смысле это действительно так, и, может быть, необходимо дать читателю некоторые разъяснения относительно условий ее создания.
Статья «Марксизм и революционная теория», публиковавшаяся в журнале «Социализм или варварство» с апреля
1964 по июнь 1965, составляет её первую главу.
1
Сам этот текст представлял собой затянувшееся продолжение работы над «Заметками о марксистской философии истории и марксистской исторической теории», распространявшимися в то же время среди членов группы журналом «Социализм или варварство» (весна 1959 г.) и статьей «Революционное движение в эпоху современного капитализма». Когда издание журнала «Социализм или Варварство» было приостановлено, неопубликованное, но уже по большей части готовое к публикации продолжение статьи «Марксизм и революционная теория» осталось в моем письменном столе.
Первая часть создавалась с учетом жестких сроков выхода номеров журнала, и поэтому не завершена, но работа над ней продолжается. Вразрез с правилами всякой композиции, стены этого здания предстают нашему взору одна за другой по мере их возведения, окруженные остатками лесов, кучами песка и камня, балками и грязными мастерками. Не желая превращать ее в диссертацию, я оставляю незавершенной первую часть, работа над которой была с самого начала продиктована «внешними» факторами. Может быть, это общепризнанная банальность, но в случае философского труда оттделка возводимого здания и снятие лесов не только не приносят пользы читателю, но и лишают его чего-то существенного. В отличие от произведения искусства, здесь не может идти речи о завер- шенном здании или о здании, строительство которого обязательно предстоит завершить. Сам процесс работы мышления нам важен в той же степени и, может быть, даже в большей, чем результаты, особенно, если автор способен что-либо открыть нашему взору. Представление результата как отшлифованной целостной системы взглядов (чего в действительности никогда не бывает) или же представление процесса творчества как логически организованного и полностью укрощенного (что имеет свои педагогические резоны, но ложно по сути, хотя и часто встречается в различных философских трудах) - все это лишь укрепляет в читателе пагубную иллюзию, к которой все мы по природе своей склонны, иллюзию, что это здание построено именно для него, и теперь ему остается с комфортом в нем поселиться. Но процесс мысли не имеет ничего общего с возведением соборов или сочинением симфоний. Симфонию, если вообще есть основания здесь о ней говорить, читатель должен сотворить своим внутренним слухом.
Когда представилась возможность публикации обеих частей как единого целого, мне стало ясно, что я должен вернуться к неизданному продолжению работы «Марксизм и революционная теория» и взяться за её переработку.
Идеи, выделенные и сформулированные в опубликованной в 1964-1965 гг. части - об истории как творчестве ex
nihilo, об обществе институционализирующемся и институционализируемом, о социальном воображаемом, об обществе как продукте самого общества, о общественно-историческом как модусе бытия, неведомом для традиционных, сложившихся форм мышления, - все эти идеи из выводов трансформировались для меня к этому времени в точки отсчета, исходя из которых я должен был всё переосмыслить. Возвращение к психоаналитической теории (которой я посвятил большую часть работы в период с 1965 по 1968 гг.), размышления над языком (с 1968 по 1971 гг.), новые исследования традиционной философии, проводимые в последние годы, утвердили меня в этом убеждении и в то же время показали, что в традиционной мысли всё взаимосвязано, что она неотделима от мира, продуктом которого она являлась и формированию которого, в свою очередь, способствовала. Неизменное влияние, оказываемое на наш разум схемами этой мысли, есть результат усилия трехтысячелетней работы мышления величайших гениев. Но нужно сказать - и это одна из центральных идей книги, - что в этих схемах выражается, разрабатывается, уточняется все, что человечество смогло понять в течение сотен тысяч лет, и что в них в определенном смысле отражаются тенденции институционализации общества. Эти схемы можно было бы разрушить, если это вообще возможно, только точным и детализированным уточнением - с рассмотрением каждого отдельного случая - границ этой мысли и внутренних непреложностей, которые самим своим существованием приводят к затемнению всего, что представляется мне существенным. Это невозможно осуществить в рамках одной и даже нескольких книг, а, значит, надо исключить или лишь намекнуть на следующие важные, на мой взгляд, вопросы, о которых не идет речь во второй части этой книги: об институционализации и функционировании структурированного общества, о расслоении общества, об универсальности и единстве истории, о самой возможности прояснения сущности общественно-исторического - прояснения, попытка которого здесь дана, - об уместности этой работы и политических выводах из нее.
Разработка чисто философского аспекта вопроса о воображаемом и воображении отложена до выхода книги
«Стихия воображаемого», которая будет опубликована в ближайшее время. В этом смысле вторую часть этой книги также нельзя считать законченным произведением.
Было бы смешно пытаться отразить здесь в нескольких фразах или абзацах полемику по всем этим вопросам. Во избежание недоразумений, мне хотелось бы обратить внимание читателя только на один пункт. То, что я, начиная с 1964 года, называл социальным воображаемым - термин, с тех пор подхваченный другими и часто употребляемый не к месту, - и, в более широком плане, то, что я называю воображаемым как таковым, не имеет ничего общего с привычными представлениями, связанными с этими понятиями. В частности, с тем, что определяется как «воображаемое» некоторыми психоаналитическими течениями: «зеркальное», очевидно, является не чем иным, как образом чего-то и образом отраженным, другим отражением; побочным продуктом платоновской онтологии (eidolon). Это верно даже в том случае, если пользующиеся этими понятиями не ведают их истоков. Воображаемое не может исходить из образа в зеркале или взгляда Другого. Скорее, само зеркало, возможность его существования и Другой как зеркало суть творения воображаемого как творчества ex nihilo. Все, кто, говоря о «воображаемом», подразумевает под ним нечто
«зеркальное», отражение или «фикцию», лишь повторяют, чаще всего неосознанно, утверждения, навсегда приковавшие их к пресловутой платоновской пещере: этот мир неизбежно является образом чего-то иного.

Воображаемое, о котором говорю я, не есть образ чего-то. Оно представляет собой непрерывное, по сути своей необусловленное творчество (как общественно-историческое, так и психическое) символов/форм/образов, которые только и могут дать основание для выражения «образ чего-то». То, что мы называем «реальностью» и
«рациональностью», суть результаты этого творчества.
Сама эта идея - идея образа чего-то - всегда поддерживала теорию, выступающую в качестве Взгляда, обозревающего всё, что существует. Данный опыт - не теория общества и истории, если брать термин «теория» в традиционном смысле. Это их прояснение, и оно, даже неизбежно переходя в абстрактный план, неотделимо от политических целей и замыслов. Более чем в какой-либо другой области, идея чистой теории здесь всего-навсего бессмысленная фикция. Не существует места или точки, откуда мы могли бы взглянуть на историю и общество извне, равно как и «логически предшествующей» точки наблюдения, которая дала бы нам возможность вывести теорию, точки, откуда мы могли бы обозревать, созерцать общество и историю, утверждать обусловленную необходимость их так-бытия, «конструировать» их, осмыслять или отражать их во всей целостности. Любая мысль об обществе и истории сама принадлежит обществу и истории. Любая мысль, независимо от её содержания и объекта, есть не что иное, как способ и форма общественно-исторического действия. Она может не осознавать себя таковой, и чаще всего так и происходит, - так сказать, по внутренней необходимости. Тот факт, что она осознаёт себя таковой, не позволяет ей выйти за рамки её способа существования как измерения социально исторического действия, но даёт ей возможность не обманываться относительно самой себя. То, что я называю прояснением, есть труд, попытка человека осмыслить то, что он делает и познать то, что он думает. Это общественно-историческое творчество. Аристотелевское разделение на theoria, praxis, и poiesis производно и вторично. История по сути своей является poiesis, и не подражательной поэзией, но творчеством и онтологическим генезисом в действии и через действие человека в его представлении/высказывании и через его представление/высказывание. Это действие и это представление/высказывание начиная с какого-то момента организуются исторически как мыслящее действие или как проявляющая себя в действии мысль.
Это мыслящее действие является таковым по преимуществу, когда речь идет о политической мысли, о прояснении общественно-исторического, которое она предполагает. Иллюзия теории долгое время мешала увидеть этот факт. Но еще одно отцеубийство становится неизбежным. Зло возникает в тот момент, когда
Гераклит осмеливается сказать: «Не мне, но логосу внемля, признай, что...» Разумеется, необходимо бороться как против личного авторитета, так и против простого мнения, непоследовательного произвола, против отказа давать отчет окружающим в своих словах - logon didonai. Но не слушайте Гераклита. В действительности это смирение не что иное, как верх высокомерия. Вы слушаете не logos, вы всегда слушаете кого-то, конкретного человека, такого, какой он есть, там, где он находится, говорящего не только на свой, но и на ваш страх и риск. И то, что у чистого теоретика может утверждаться как необходимый постулат ответственности и контроля над своим высказыванием, у политического мыслителя неизбежно превращается в философское прикрытие, позволяющее ему говорить - говорить именно ему. Одни, подобно Платону, говорят от имени бытия и eidos'a человека и полиса.
Другие, подобно Марксу, говорят от имени законов истории и пролетариата. Они хотят укоренить то, что утверждают (что может быть и, безусловно, было бесконечно важным), в бытии, в природе, в разуме, в истории, в интересах класса, во имя которого они высказываются. Но никогда личность не говорит от имени личности, если только она специально на это не уполномочена. Самое большее - слушатели могут узнать себя в речи, но это ещё ничего «не доказывает», поскольку высказывание может приводить к «узнаванию», которое могло бы и не возникнуть, не будь самой этой речи. Так миллионы немцев «узнавали себя» в речи Гитлера, миллионы «ком- мунистов» - в речи Сталина.
Политик и политический мыслитель произносит речь под собственную ответственность. Это не значит, что его речь не подлежит контролю - напротив, он взывает к всеобщему контролю. И это не значит, что его высказывания
«произвольны» - если бы это было так, никто не стал бы его слушать. Но политик не может и предлагать, предпочитать, предполагать, ссылаясь на какую-то строгую «теорию». Не может он и выдавать себя за глашатая некоей несомненно истинной категории. Если строгой научной теории не существует даже в математике, то каким образом она может возникнуть в политике? И никто никогда не может стать подлинным глашатаем несомненно истинной категории. Если он им становится, он должен доказать, что эта категория годится для всех, а это приводит к обозначенной выше проблеме. Не стоит слушать политика, говорящего от имени кого-то или чего-то. Как только он произносит эти слова, он начинает обманывать или обманывается сам. Более чем кто-либо другой, политик и политический мыслитель говорит от собственного имени и под собственную ответственность. Очевидно, что это свидетельствует о высшей скромности.
Речь политика, его замыслы подвержены публичному контролю во многих аспектах. Нетрудно привести ряд исторических примеров непоследовательных псевдопроектов. Но мы не найдем их в самой сердцевине исторического процесса, если эта сердцевина сколько-нибудь значимо, равно как и в движении масс, с которым мы должны столкнуться, если хотим говорить об истории. Ведь сердцевина исторического процесса, движение масс и объединение первого и второго утверждают, создают, структурируют новые формы не только постижения, но и действия, представления, общественно-исторических ценностей - а эти формы не позволяют себя оценивать и обсуждать на основании отживших критериев институционализованного разума. История, движение масс, и объединение первой и второго - всего лишь моменты и формы институционализирующего действия и самосозидающей активности общества.
Декабрь 1974

Первая часть. МАРКСИЗМ И РЕВОЛЮЦИОННАЯ ТЕОРИЯ
I. Марксизм: предварительный итог
1. Историческая ситуация марксизма и понятие ортодоксии
Всякий, кого интересуют социальные проблемы, сразу и неизбежно сталкивается с марксистским учением. Но неверно говорить здесь о «столкновении» - этим словом определяется случайное и внешнее событие. Перестав быть конкретной теорией или пропагандируемой отдельными группами политической программой, марксизм пропитал собой язык, идеи и реальность до такой степени, что стал частью атмосферы, которой дышит любой вступивший в мир социального, частью исторического пейзажа, очерчивающего границы наших поисков и сомнений.
Но именно по этой причине полемика о марксизме превращается в чрезвычайно сложное предприятие. Прежде всего, мы имеем дело с течением, имеющим тысячи различных проявлений. Этот «реализующийся» на практике марксизм стал неуловим. Действительно, о каком марксизме следует вести речь? О марксизме Хрущева, Мао Цзэ- дуна, Тольятти, Тореза? О марксизме Кастро, югославов, польских ревизионистов? Или же о марксизме троцкистов (и здесь география вновь вступает в свои права: троцкисты Франции, Англии, США и Латинской
Америки сражаются между собой и взаимно отрицают друг друга), бордигистов, как крайне левых, обвиняющих всех остальных в предательстве духа «истинного» марксизма и считающих себя единственными его хранителями?
Пропасть разделяет не только официальный и оппозиционный марксизм: существует великое множество вариантов, каждый из которых отрицает все остальные.
У нас нет какого-либо простого критерия, позволяющего мгновенно вывести формулу этого многообразия.
Очевидно, что в принципе не существует никакого самодостаточного критерия исследования фактов. Ведь как государственный чиновник, так и политический заключенный находятся в конкретных социальных ситуациях, которые не дают преимуществ их личным позициям, позволяя оценивать их с различных точек зрения.
Самопожертвование власти стоит в наших глазах не больше, чем ореол непримиримой оппозиции, да и сам марксизм не позволяет нам забывать о подозрении, нависающем как над узаконенной властью, так и над оппозицией, все еще остающейся на периферии исторической реальности.
Решением проблемы не может стать и простое «возвращение к Марксу», усматривающее в исторической эволюции идей и практике последних восьмидесяти лет лишь слой шлака, скрывающий блистающий корпус безупречного учения. И причина не в том, что само учение Маркса в том виде, в каком мы его знаем и пытаемся показать, вовсе не обладает при- писываемыми ему многими логической простотой и последовательностью. Причина не в том, что подобное возвращение неизбежно носило бы академический характер - поскольку в лучшем случае оно сможет прийти лишь к детальному восстановлению теоретического содержания учения прошлого, так же как в случае Декарта или Фомы Аквинского, - и совершенно оставило бы в тени более важную проблему: какова роль марксизма в нашем обществе и современной истории. Возвращение к Марксу невозможно, потому что под предлогом верности учению, под предлогом осуществления этой верности, на практике оно начинается именно с нарушения основных принципов, установленных самим Марксом.
Действительно, Маркс был первым, кто доказал, что значение какой-либо теории невозможно понять вне связи с исторической и социальной практикой, с которой она соотносится, в которой она продолжает себя и обоснованием которой она служит. Кто сегодня посмеет притязать на то, что истинный и единственный смысл христианства может быть восстановлен лишь очищенным от толкований прочтением Евангелий и что социальная и историческая практика двухтысячелетней истории Церкви не может научить нас ничему в этом отношении существенному? «Верность Марксу», выводящая за скобки историческую судьбу марксизма, столь же смешна. С марксизмом дело обстоит даже сложнее, поскольку откровение Евангелия обладает для христианина трансцендентным обоснованием и вневременной истиной, каковыми в глазах марксиста не может похвастаться ни одна теория. Искать смысл марксизма исключительно в том, что писал сам Маркс, обходя молчанием всё, чем его учение стало в ходе истории, - значит утверждать, в прямом противоречии с центральной идеей этого учения, что реальная история не может приниматься в расчет, что истина теории всегда и в любом случае имеет «по- тусторонний» характер, - и, в конце концов, заменять революцию откровением, а анализ фактов экзегетикой.
И уже это было бы достаточно серьезным. Но есть нечто ещё более серьезное. Требование конфронтации с исторической реальностью
2
вполне очевидно в творчестве Маркса и сопряжено с его глубочайшим смыслом.
Марксизм Маркса не желал и не мог быть теорией, подобной всем остальным, - теорией, пренебрегающей своими корнями и историческим резонансом. Речь больше идет не о том, чтобы «объяснять мир, а о том, чтобы изменять его».
3
И наиболее глубокий смысл этой теории, согласно самой теории, - смысл, который пропитывает практику, вдохновляющуюся этой теорией. Те, кто, желая оправдать марксистскую теорию, безапелляционно утверждают, что ни одна из исторических практик, претендующих на верность марксизму, не была «действительно» вдохновлена этим учением, - тем самым выносят марксизму как «просто теории» не подлежащий пересмотру приговор. Это был бы даже и в буквальном смысле Страшный суд - поскольку Маркс полностью присвоил великую идею Гегеля: Weltgeschichte ist Weltgericht.
Действительно, если вдохновленная марксизмом практика в определенные фазы современной истории была поистине революционной, то в другие периоды она представляла собой нечто противоположное. И если оба эти феномена нуждаются в интерпретации (мы к этому ещё вернёмся), то все же они несомненным образом указывают на двойственность марксизма. К тому же - и это гораздо важнее - как в истории, так и в политике настоящее обладает гораздо большим весом, чем прошлое. А это «настоящее» заключается в том, что в течение последних сорока лет марксизм превратился в идеологию в том смысле, который придавал этому слову сам
Маркс: в совокупность идей, соотносящихся с реальностью, но не объясняющих и трансформирующих её, а
стремящихся завуалировать эту реальность и оправдать её в воображаемом, что позволяет людям говорить одно, а делать другое и казаться не такими, каковы они есть в действительности.
Идеологией марксизм стал прежде всего постольку, поскольку превратился в официальную догму власти, утвердившейся в так называемых «социалистических» странах. Оправдывающий действия правительства, явно не воплощающего собой, как и любое буржуазное правительство, власть пролетариата и не «подконтрольного» ему; представленный гениальными вождями, которых их не менее гениальные последователи без дальнейших объяснений называли безумными преступниками; оправдывающий политику как Тито, так и албанцев, как
Хрущева, так и Мао - такой марксизм превратился в «торжественное дополнение к оправданию», о котором говорил Маркс и которое позволяло одновременно и преподавать в обязательном порядке «Государство и революцию», и поддерживать самый жестокий репрессивный государственный аппарат, из когда-либо извест- ных*, - в дополнение, помогающее бюрократии скрываться за понятием «коллективной собственности» на средства производства.
Марксизм стал идеологией в доктринах многочисленных сект, появившихся в огромном количестве вследствие вырождения официального марксистского движения. Слово «секта» не является для нас качественной характеристикой, оно обладает точным социологическим и историческим смыслом. Какая-либо малочисленная группа совсем не обязательно должна называться сектой. Маркс и Энгельс не были сектантами, даже когда оказывались в полной изоляции. Секта - это группа, возводящая в абсолют какую-либо сторону, аспект или фазу движения, из которого она возникла, превращая её в точку отсчета, в истину учения и истину как таковую и подчиняя ей всё остальное. Чтобы поддержать свою «верность» этому аспекту учения, секта радикальным образом отделяется от всех и отныне живет в «своем» собственном мире. Ссылка на марксизм Дает возможность этим сектам мыслить и презентовать себя чем-то иным, чем они являются на деле, например - будущей революционной партией пролетариата, в котором им так и не удалось укорениться.
Наконец, идеологией марксизм стал и совершенно в другом смысле: даже если рассматривать его просто как теорию, то нужно сказать, что в течение последних десятилетий он перестал быть живой теорией, и в литературе последних сорока лет мы напрасно будем искать плодотворное применение этой теории, равно как и её углубление и расширение.
Возможно, что все нами сказанное вызовет возмущение у тех, кто, поставив себе целью «защищать Маркса», с каждым днем все глубже погребает труп идола под толстым слоем своей лжи и глупости. Но нас это мало волнует. Ясно, что при анализе марксизма мы не «возлагаем», в моральном смысле этого слова, ответственность за его историческую судьбу на самого Маркса. Задуматься о подлинной участи этого учения заставляет нас сам марксизм, его беспощадное разоблачение пустых фраз и идеологий, требование самокритики.
В конечном счете проблема выходит далеко за рамки марксистского учения. Вырождение русской революции ставит следующую проблему: не становится ли оно участью любой социалистической революции? Столь же правомерен и другой вопрос: не предрешает ли судьба марксизма судьбу всякой революционной теории? На этом вопросе мы подробно остановимся впоследствии.
5
Следовательно, любая попытка восстановить какую-либо «ортодоксальность» обречена на провал - как в той смехотворной форме, которую проповедуют жрецы сталинизма и отшельники-сектанты, - в форме «чистого» учения, претендующего на «обновление», «усовершенствование» в зависимости от тех или иных запросов, так и в той драматической и крайней форме, которую ей придал Троцкий в 1940 году
6
, говоря приблизительно следующее: мы знаем, что марксизм - несовершенная теория, связанная с определенной исторической эпохой, и его теоретическая разработка должна продолжаться, но поскольку на повестке дня была революция, то решение этой задачи могло и должно было быть отложено. Этот аргумент, правомерный в день вооруженного восстания
(когда он, впрочем, не нужен), через 25 лет лишь демонстрирует инертность и бесплодие, которые характеризуют троцкистское движение со времени смерти его лидера.
Предпринятую Лукачем в 1919 году попытку защитить ортодоксальное направление также можно считать неудачной. Он ограничивал это направление марксистским методом, оторванным от содержания и в какой-то мере безразличным к нему. Хотя такая позиция и знаменует определенный прогресс по сравнению со многими разновидностями «ортодоксального» кретинизма, она уязвима по той причине, которую Лукач, при всей своей диалектике, забывал: метод, если не понимать это слово поверхностно, не может быть отделен от содержания, в особенности если речь идет о теории истории и общества. Метод в философском смысле есть не что иное, как оперирующее категориями единство. Жесткое различие между методом и содержанием существует только в самых наивных формах трансцендентального идеализма или критицизма, который на своих первых этапах разделяет и противопоставляет, с одной стороны, характеризующееся бесконечностью и неопределенностью содержание, или материю, и, с другой, категории, недосягаемые для вечного потока материала. Они являются той формой, без которой этот материал нельзя уловить. Но это жесткое различие уже преодолевается на более продвинутых и диалектизированных этапах критической мысли. Ибо тут же возникает проблема: как узнать, какая категория соответствует тому или иному материалу? Если материал носит в себе самом «отличительный признак», позволяющий подвести его под ту или иную категорию, то он не просто аморфный материал. А если он действительно аморфен, то применение той или иной категории становится безразличным и разница между лож- ным и истинным исчезает. Именно эта антиномия несколько раз в истории философии приводила критическую мысль к диалектике.
8
Так ставится вопрос на уровне логики. Что касается уровня историко-генетического, то есть случая, когда мы рассматриваем процесс развития знания как процесс развертывания его в качестве «истории», то к пересмотру или разветвлению категорий чаще всего приводит как раз «развертывание материала». Сугубо философская революция, произошедшая в современной физике вследствие возникновения теории относительности и квантовой
теории, является только одним из разительных примеров такого рода.
9
Но невозможность установить жесткое различие между методом и содержанием, между категорией)и материалом проявляется еще яснее, когда мы рассматриваем познание не природы, а истории. В этом случае речь идет не только о том, что более глубокое исследование данного материала или возникновение нового материала может привести к изменению категорий, то есть метода. Речь идет, прежде всего, о другом, гораздо более важном факте, выявленном Марксом и Лукачем.
10
Категории, которые мы используем для осмысления истории, как правило, оказываются реальными продуктами исторического развития. Эти категории могут стать отчетливыми и эффективными формами познания истории только тогда, когда они воплощены или реализованы в формах действительной социальной жизни.
Приведём самый простой пример. Во времена античности господствующими категориями, объясняющими социальные отношения и историю, были не экономические, а политические категории (власть в полисе, отношения между полисами, отношения между силой и правом и т. д.). Но причина маргинального характера экономики заключалась не в том, что интеллект и рефлексия были менее развиты, не в том, что отсутствовал или был неизвестен материал экономики. В реальности античного м
ира, как говорил Маркс, экономика ещё не установилась как что-то отдельное, «автономное», в качестве самостоятельного компонента человеческой деятельности. Настоящий анализ самой экономики и понимание её значения для общества стали возможными только с XVII века, а еще точнее - с XVIII века, то есть с зарождения капитализма, когда экономика стала определяющим моментом социальной жизни. И роль, которую придают экономике Маркс и марксисты, также отражает эту историческую реальность.
Ясно, следовательно, что в истории не может быть такого «метода», который не испытывал бы воздействия со стороны реального процесса исторического развития. И происходит это по причинам более глубоким, чем
«прогресс познания», «новые открытия» и т. д., - по причинам, касающимся непосредственно самой структуры исторического познания и, прежде всего, структуры его объекта, то есть способа существования истории.
Поскольку объект исторического познания сам по себе является объектом означающим или состоящим из значений, развитие исторического мира есть, ipso facto, развертывание, развитие мира значений. Не может, следовательно, быть разрыва между материалом и категорией, между фактом и смыслом. И поскольку этот мир смыслов есть мир, где живет «субъект» исторического познания, то во взаимодействии с ним он с необходимостью постигает целостность исторического материала.
Разумеется, эти выводы также относительны. Они не должны неизбежно предполагать, что в каждое мгновение любая категория, любой метод ставятся под вопрос, устаревают или разрушаются в ходе эволюции реальной истории уже в тот момент, когда они осмысляются. Иначе говоря, каждый раз мы заново решаем конкретный вопрос - достигает ли историческое преобразование того уровня, когда следует пересмотреть старые категории и старый метод. Но очевидно, что это не может происходить независимо от спора о содержании, всё это и есть не что иное, как спор о содержании, который, используя для начала старый метод, в случае неудачи при столкновении с материалом доказывает необходимость замены этого метода новым.
Оставаться марксистом - значит оставаться верным методу Маркса, т. е. утверждать следующее: ничто в содержании истории за последние сто лет не ставит под сомнение категории Маркса, все можно понять с помо- щью его метода. Это значит принять окончательную позицию относительно содержания, иметь завершенную теорию и в то же время отказываться это признать.
Именно разработка содержания обязывает нас пересмотреть метод и, следовательно, систему Маркса. Если мы сначала осторожно, а затем резко и решительно начали говорить о марксизме, то прежде всего потому, что вынуждены были сделать следующий вывод: не только и не столько конкретная теория Маркса, какая-то конкретная идея традиционного марксизма были ошибочными. Всю проживаемую нами историю нельзя понять с помощью существующих или усовершенствованных, расширенных марксистских категорий. Эта история не может быть ни понята, ни трансформирована с помощью этого метода. Предпринятый нами пересмотр марксизма происходит не в пустоте, мы ведём спор в конкретном месте и в конкретное время.
Отправляясь от революционного марксизма, мы пришли к необходимости выбирать между марксизмом и революционностью, между верностью учению, которое уже давно не побуждает ни к действию, ни к размышлению, - и верностью проекту радикального преобразования общества. Этот проект прежде всего требует понять то, что мы желаем преобразовать, как требует и опознать, идентифицировать все, что по-настоящему отвергает это общество, с современными формами чего оно ведет борьбу. Метод неотделим от содержания, а их единство, то есть теория, в свою очередь неотделима от требований революционного действия, которое, как показывает пример и больших партий, и сект уже нельзя ориентировать и направлять, руководствуясь традиционными схемами.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   45

перейти в каталог файлов


связь с админом