Фенихель О. - Психоаналитическая теория неврозо... Руководство по клиническому психоанализу. Она по праву считается и классическим учебником, и классическим
 Скачать 4.1 Mb.
| Образовательный портал Как узнать результаты егэ Стихи про летний лагерь 3агадки для детей |
| регрессией. Первый объект каждого человеческого существа — мать. Все женщины в противоположность мужчинам первоначально имеют гомосексуальную привязанность, которая впоследствии может оживиться, если блокируется нормальная гетеросексуальная направленность. Тогда как мужчина в данной ситуации имеет единственную возможность регрессировать от «объектного отношения к матери к «идентификации с матерью », женщина может регрессировать от «объектного отношения к отцу к «объектному отношению к матери (328, 329, 626, 628, 1007). Таким образом, при женской гомосексуальности следует учитывать два этиологических фактора: а) отвержение гетеросексуальных отношений вследствие комплекса кастрации; б) притягательность матери в силу ранних фиксаций. Оба фактора дополняют друг друга, так как фиксация на матери может нести защитную и успокаивающую функцию, уравновешивающую силу комплекса кастрации. И снова верна общая для перверсий формула: оживляются те фиксации, которые предоставляют одновременно удовлетворение и безопасность. Итак, факторы, отвращающие от нормальных гетеросексуальных отношений, у обоего пола аналогичны. Фрейд описал случай, в котором решающую роль в развитии женской гомосексуальности сыграло разочарование в отце. Пациентка в юношеском возрасте отреагировала на травму идентификацией с отцом. С этого времени она выбирала в качестве любовного объекта женщин, схожих с ее матерью. В данном случае очевидны вторичные преимущества: уклонение от соревнования с матерью и возможность отомстить обидчику-отцу (604). Случай соответствует мужской гомосексуальности второго типа (с. 435). У мужчин с аналогичной девиацией возникает желание, чтобы отец любил их, как он любит мать. У пациентки после идентификации с отцом зародилось желание любить мать таким же образом, как ее любит отец. Фрейд (604) описал пациентку, которую в пубертатном возрасте травмировало рождение в семье ребенка. В то время она сама бессознательно хотела ребенка от отца. В обсуждении случая Фрейд задается вопросом, соответствовало ли развитие гомосексуальной ориентации у пациентки разочарованию, испытанному в пубертатном возрасте, или болезненному опыту более раннего периода. Гораздо вероятнее, что «злоключение» в подростковом возрасте произвело столь серьезное воздействие, поскольку воспринималось как повторение аналогично- го опыта детства. Можно предположить такой опыт в связи с комплексом кастрации. К сожалению, недостаточный анализ случая не позволил сделать окончательный вывод. Известно только, что тремя годами ранее в семье тоже родился ребенок. Среди женщин с гомосексуальной ориентацией часто встречается гомосексуальность второго типа. Пациентки преодолевают разочарование в своих эдиповых желаниях, идентифицируясь с отцом, и, следовательно, предполагается активное мужественное отношение к женщинам, представляющим заместителей матери. Отношение этих активных мужественных лесбиянок к их объектам (эквивалентным матери) часто включает реализацию всех особенностей женского комплекса кастрации, построенного по типу осуществления желания (20). В точности, как пациентка Фрейда использовала свою гомосексуальность в качестве агрессии против отца, так другие пациентки могут сочетать гомосексуальность с жестокостью по отношению к мужчинам вообще, словно хотят продемонстрировать: «Я не нуждаюсь в мужчинах, я сама могу быть мужчиной ». В описании сексуального развития отмечалось, что нормальная сексуальность сильнее нарушается «клиторной сексуальностью» женщин, чем «эрогенностью простаты» мужчин (с. 118). В силу этого мужественность женщин имеет большее значение, чем женственность мужчин. Другая причина в различии отношения к женщинам и мужчинам в существующих культурных условиях. Мужественность женщин, т. е. представление о сексуальной цели как вхождении в тело партнера, формируется аналогично женственности мужчин, посредством идентификации с родителем противоположного пола (или братом). Тогда как цель у женственных мужчин соответствует прегенитальным целям инкорпорации, цель мужественных женщин противоположна. При фрустрации желания инкорпорировать возникает садистская установка на взятие силой того, в чем отказано, и эта сила, которая первоначально часто мыслится как проникновение в тело матери (958), впоследствии может мобилизоваться в мужественности. Мужественность женщин опять же необязательно связана с гомосексуальностью. Некоторые женщины с нормальной ориентацией ведут себя в слишком мужественной манере по отношению к мужчинам. Черты характера этого типа женщин, усвоенные в процессе идентификации, тесно переплетаются с особенностями их возлюбленного. В своих партнерах-мужчинах они видят и любят самих себя в качестве мужчин (1565). Они могут подчеркивать мужественность своего партнера, проявлять сильную реакцию на его пенис и нередко очень интересуются мужским гомосексуализмом. Часто такие девочки думают, что отцы их не любят, поскольку они девочки, и, будь они мальчиком, любовь была бы обеспечена. Впоследствии в любовной жизни они играют роль мальчика, любимого отцом, а также роль отца, любящего мальчика. Сочетается ли мужественность женщин с гомосексуальностью, зависит от двух обстоятельств: а) выраженности ранней фиксации на матери; б) особой конфигурации комплекса кастрации. Существуют также женские аналоги первому типу мужской гомосексуальности. Некоторые активные лесбиянки после идентификации со своим отцом выбирают в качестве любовного объекта молоденьких девушек, идеально отражающих их собственную личность. Они тогда ведут себя по отношению к избранницам, как хотели бы, чтобы их отец обращался с ними. В детстве пациентка подвергалась инцестным поползновениям со стороны отца. Он обычно клал руку маленькой девочки на свой пенис и мастурбировал. Гомосексуальность начала проявляться у пациентки со следующего инцидента. В подростковом возрасте она забралась в постель к младшей сестре и положила ее руку на свой клитор, другими словами, вела себя по отношению к маленькой сестре, подражая отцу. Инцестный опыт способствовал развитию у пациентки необычного страха относительно возможности повреждения ее гениталий. Большой пенис отца якобы мог войти в ее маленькое тело и разорвать его. В результате тревог у пациентки сформировалось неприятие пениса вообще, и она могла полюбить, только если пенис «устранялся». В гетеросексуальных отношениях пациентка предпочитала импотентов и женщинам отдавала предпочтение перед мужчинами. С женщинами она воспроизводила свой детский опыт с младшей сестрой. Пациентка брала на себя отцовскую роль и пыталась проделывать с женщинами то, что отец некогда проделывал с ней (415). Любовь, в которой лесбиянка проявляет «альтруизм» к объекту, воплощая тем самым желанное отношение к себе, бывает столь же амбивалентна, как и аналогичный тип мужской любви. Пациентка любила красивых молодых девушек. У нее был комплекс по поводу собственной внешности, и она хотела быть такой же красивой, как ее возлюбленные. Перед зеркалом пациентка обычно воображала объектом своей любви себя. Она очень ревновала подрастающую дочь. В амбивалентном отношении к возлюбленным у нее явно прослеживались черты идентификации с отцом. Наконец, антагонизм между сестрами иногда тоже компенсируется и выливается в любовь с гомосексуальным оттенком, переплетенную с идентификацией. Пациентка, которая не была явной лесбиянкой, имела необычайно много подруг. Ее постоянно занимали самые нежные чувства к старшей сестре. Она упрекала себя за малейшее удовольствие, если сестра не испытала его прежде. Альтруизм пациентки проявлялся в сопереживании наслаждениям сестры, словно это ее собственные радости. В данном случае нетрудно было продемонстрировать изначальное присутствие подспудной ненависти к сестре. Отказ женщин от гетеросексуальных связей представляет собой регрессию, оживляющую опыт ранних отношений с матерью. Поэтому женская гомосексуальность несет больший отпечаток архаичности, чем мужская гомосексуальность. Она отбрасывает к поведенческим паттернам, целям и удовольствиям, а также страхам и конфликтам первых лет жизни. Фактически активность лесбиянок главным образом сводится к совместным играм «матери и ребенка» (328,329). Основой женской гомосексуальности в соответствии с ее архаической природой является оральный эротизм (как у мужчин гомосексуалистов — анальный эротизм). Это эмпирический факт. Женщины, у кого пассивно-рецептивное отношение к матери составляет основу гомосексуальности, не обязательно мужественны во всех поведенческих проявлениях. Рассматривая психоанализ гомосексуальности в контексте общих положений о перверсиях, можно утверждать: ни эдипов, ни кастрационный комплекс не осознаются, но играют решающую роль. Гомосексуальность возникает в результате действия специфических защитных механизмов, облегчающих вытеснение этих комплексов. В то же время цель гомосексуального выбора — избежать эмоций вокруг комплекса кастрации, чтобы не нарушить сексуальное наслаждение, или, по крайней мере, достичь большего спокойствия (601,1331). Фетишизм Фетишизм — еще один вид перверсий, тоже представляющий собой не просто гипертрофию частного инстинкта. Функция отрицания страха кастрации при фетишизме особенно очевидна. До зарождения психоанализа фетишизм в научной литературе описывался как своего рода условный рефлекс, сформировавшийся в детстве. Считалось, что фетишистские побуждения возникают при смещении сексуального возбуждения на обстоятельства, которые случайно сопутствовали первым сексуальным проявлениям. С позиций психоанализа эти «случайные» инциденты оцениваются как завуалированные воспоминания, фетишист ноги, зафиксировавшийся на эпизоде, в котором увидел обнаженную ногу гувернантки (596), руководствовался бессознательным мотивом, поэтому невинное зрелище и вызвало сексуальное возбуждение. Действительное значение завуалированного воспоминания становится понятным благодаря символическому равенству ноги и пениса. Воспоминание, как представляется, скрывает бессознательную мысль: «Я видел пенис моей гувернантки » или «Я видел, что моя гувернантка обладает пенисом ». Пациент наверняка не мог видеть ничего подобного. Совершенно очевидно, что эта мысль использовалась, чтобы отрицать впечатление от отсутствия У гувернантки пениса. Неприятное впечатление от увиденной сцены вытеснялось с помощью отрицающего завуалированного воспоминания. Состояние, которое пациент испытывал при виде ноги, можно описать следующим образом: «Мысль о человеческих существах без пениса и возможности стать одним из них блокирует мое сексуальное возбуждение. Но теперь я вижу символ пениса у женщины, и это помогает мне побороть страх. Итак, я могу Позволить себе сексуальное возбуждение ». Данный механизм действует постоянно в течение всей жизни пациента. Женщина вызывает у него сексуальную реакцию, если ее н°га определенно заверяет: «женщина имеет пенис». Как указывает Фрейд, большинство типичных фетишей представляют собой символы пениса: туфли, длинные волосы, серьги. Мех служит в качестве символического замещения волос на лобке, их вид может вызвать детский вопрос, находится ли под ними пенис. Сексуальный интерес к женскому белью, как намеку на наготу, усиливается, когда приходиться избегать полной обнаженности. При менее типичных фетишах в истории раннего детства обнаруживаются переживания, объясняющие приобретение данным фетишем значения «женского пениса» (621). В процессе психоанализа пациент воспроизвел следующее воспоминание. В возрасте приблизительно четырех лет он лежал в постели родителей и случайно увидел пенис отца. Размеры пениса привели его в ужас. Он задался вопросом, может ли мать иметь столь же большой пенис, и, дождавшись подходящего момента, незаметно приподнял ее сорочку. Вид большого пениса вызвал у него сильное удовлетворение. Пациент, конечно, понимал абсурдность своего рассказа, но инцидент был столь ярок в памяти, что возникало чувство достоверности виденного. Противоречивость рассказа состояла в том, что сначала размер пениса привел пациента в ужас, а затем вызвал у него удовлетворение. Скорее всего, последовательность событий была противоположной. Мальчик, вероятно, случайно увидел гениталии матери и пришел в ужас от зрелища, затем заинтересовался, как выглядят гениталии отца, и был вполне удовлетворен, увидев большой пенис (437). Этот пациент не превратился в фетишиста. Он воспользовался для отрицания отсутствия пениса у матери «обследованием» тела отца. Можно предположить, что пациент стал бы фетишистом, если бы замещение пениса в тех же целях оказалось связанным с телом матери и не использовался пенис отца. Случаи, в которых фетиш символизирует не пенис, а фекалии, мочу или другие объекты, некогда связанные с прегенитальной активностью (77,677,987), казалось бы, находятся в противоречии с теорией фетишизма (621). Некоторые фетишисты выбирают в качестве фетиша полые предметы и вводят в них свои пальцы или вещи, имеющие значение пениса, такой фетиш скорее даже символизирует влагалище (476). Более того, у фетишистов особенно акцентируется желание быть единственным обладателем пещи, и некоторые фетишисты занимаются коллекционированием (1597). Фетиш может не обладать реальной ценностью, но приобретает огромную важность для владельца через фетишистскую переоценку. Часто решающее значение придается запаху объекта. Приведенные факты, однако, не противоречат тезису, что основное предназначение фетиша — символизировать «пенис матери». Те, у кого кастрационная тревога была спровоцирована неожиданно и носила интенсивный характер, впоследствии являются кандидатами в фетишисты, и они же склонны избегать угрозы кастрации посредством регрессии на прегенитальный уровень (1072,1515). Таким образом, прегенитальные характеристики фетишей можно рассматривать подобно компульсивным феноменам, в которых генитальные и прегенитальные влечения и тревоги переплетаются, или наподобие фаллических атрибутов ужасных материнских персонажей. Психоанализ мужчины с фетишистским предпочтением определенных запахов обнаружил удивительные бессознательные фантазии, детерминировавшие это явно анальное предпочтение. В раннем детстве пациент потерял мать и воспитывался в вере, что его мачеха и есть настоящая мать. Однако он догадывался об истинном положении вещей и затратил много энергии, чтобы вытеснить свое подозрение. Подчеркнуто женственное поведение пациента, как выяснилось, обусловливалось желанием доказать отцу, что он лучше пригоден на роль заместителя умершей матери, чем мачеха. Идентификация с умершей матерью основывалась на респираторной интроекции ее «души» (420), а предпочтение запахов репрезентировало предпочтение носовой интроекции. Тем не менее прегенитальная респираторная интроекция тесно переплеталась с генитальными тенденциями, происходившими из комплекса кастрации. Женственные желания пациента блокировались сильным страхом, что становление женщиной угрожало бы утратой пениса. Пациент многими способами пытался убедить себя в возможности стать женщиной и все же сохранить пенис. (Он был одновременно трансвеститом.) Вдыхание запаха фекалий символизировало «вдыхание» умершей матери и в то же время «дух пениса», который заверял в обладании пенисом. У определенного типа мужчин любая женщина вызыва-ет страх кастрации. В таких случаях объект, который сим- волизирует женский пенис, сексуально возбуждает только до тех пор, пока он не связан с женским телом. Исходный объект полностью подвергается вытеснению, и лишь фетиш, бывший однажды частью объекта, сохраняется в сознании с преувеличенной интенсивностью. Вожделение вызывает не обувь на женщине, а обувь, изолированная от женщины. Фрейд говорил о «частичном вытеснении », при котором в сознании сохраняется часть целого, тогда как целое вытесняется (621; ср. 4,1215). У некоторых фетишистов проявляются также садистские черты. Они получают удовольствие от осуществления «символических кастраций» в связи со своим фетишем, словно страх кастрации подталкивает их к этой идее всякий раз при возникновении сексуального возбуждения (220). «Обрезальщики кос » являются фетишистами волос. Каким образом своеобразная кастрационная активность успокаивает страх кастрации, мы обсудим в разделах об обрезании кос и садизме (с. 455, 462). Фетишизм как попытка отрицать истину, известную одновременно другой части личности, предполагает некое расщепление эго. Поэтому те, кто в детстве был вынужден интенсивно использовать защитный механизм отрицания, предрасположен к фетишизму (633, 635, 694,1215). Между фетишизмом и нормативно-субъективными предпосылками любви существует взаимоотношение. Отчасти предпосылки любви представляют инфантильные фиксации («анаклитический тип») (585). В большей же мере они возникают по механизму, аналогичному фетишизму. Требуются условия, бессознательно символизирующие гарантию от опасностей, которые считаются связанными с сексуальностью. Данная теория фетишизма представляется применимой только к мужчинам. Акцентирование символа пениса не способно поддержать у девушки веру, что она обладает пенисом. И действительно, девушки-фетишисты встречаются очень редко, по крайней мере, намного реже, чем фетишисты-мужчины. Однако возможны, как показывает наблюдение, исключения: женщины в отдельных случаях принимают символ пениса в качестве фактора, сглаживающего эмоции при мыслях об отсутствии этого органа. Главную роль в женском фетишизме тоже играет комплекс кастрации, построенный по типу «осуществления желания » (20). фетиш в таких случаях тоже символизирует пенис, одновременно желанный и вызывающий страх, пенис, которым хочет обладать женщина посредством идентификации с отцом (824). Трансвестизм Мужчина с гомосексуальной ориентацией замещает любовь к матери идентификацией с ней, фетишист отказывается признать, что у женщины отсутствует пенис. Мужчина-трансвестит принимает обе установки одновременно (161,416). Он фантазирует, что женщина обладает пенисом, тем самым преодолевается тревога и происходит идентификация с этой фаллической женщиной. Следовательно, основная тенденция трансвестизма та же, что и при гомосексуализме и фетишизме: отвержение мысли об опасности кастрации. Однако идентификация с матерью устанавливается не путем подражания ей в выборе объекта, а скорее копированием ее женской сущности. Поведение трансвестита имеет два бессознательных значения: а) объектно-эротическое и фетишистское значение — индивид сожительствует не с женщиной, а с ее одеждой, символизирующей ее пенис; б) нарциссическое значение — трансвестит сам репрезентирует фаллическую женщину со скрытым под одеждой пенисом. Трансвеститы — это эксгибиционисты относительно женского одеяния, показывающие свой символический пенис тем же образом и по той же причине, по которой демонстрируют пенис истинные эксгибиционисты. Поведение этого рода предполагает нарциссическую ориентацию. На глубинных уровнях у трансвеститов обнаруживаются фантазии об интроекци-ях, в которых пенис уравнивается с интроецированной женщиной. На поверхностном уровне трансвестит идентифицируется с фаллической женщиной и ищет новые объекты в основном на манер гомосексуалистов второго типа. Обращение к отцу он строит, по-видимому, по модели: «Люби меня, как ты любишь мать. Неправда, что это желание подвергает опасности мой пенис». Нередко по случайным обстоятельствам происходит идентификация не с матерью, а с «маленькой девочкой », например, маленькой сестрой (реальной или воображаемой) и на глубинном уровне с собственным пенисом (428). Что касается трансвеститов-женщин, то надевание мужской одежды наверняка не способно создать у них иллю- зию обладания пенисом, но может создать иллюзию, что зрители поверили в его существование, и это имеет значение в исполнении роли мужчины. Сознание видимости обладания пенисом и исполнение роли отца — таков бессознательный смысл женского трансвестизма. Между женским и мужским трансвестизмом имеется различие. Мужчина, вошедший в роль женщины, фактически сохраняет возможность удостовериться, что он не утратил пениса в процессе игры, тогда как девушка не в состоянии успокоить себя таким способом, она может только притворяться. Итак, женский трансвестизм — это смещение чувства зависти к пенису на мужскую наружность. Мужской трансвестизм более существенен, женский трансвестизм носит скорее «притворный» характер. Эксгибиционизм При эксгибиционизме попытка отрицать кастрацию производится просто сверхкатектированием частного инстинкта. Эксгибиционизм у детей наверняка имеет природу частного инстинкта. Любой ребенок получает удовольствие от выставления своих гениталий, а в прегенитальный период — других эрогенных зон и их функций (с. 104). Пер-верты регрессируют к этой инфантильной цели, поскольку ее акцентирование позволяет отрицать опасность, которая считается связанной с нормальной сексуальностью. Эксгибиционист получает гарантии, что он не кастрирован, следующими способами: 1. Он бессознательно обращается к зрителям: «Заверьте, что я обладаю пенисом, реагируя на его вид». Внутреннее сомнение побуждает призывать «объекты » в свидетели. 2. Он бессознательно обращается к своим зрителям: «Заверьте меня, что вы испытываете страх перед моим пенисом, т. е. боитесь меня. Тогда мне самому не придется бояться» (идентификация с агрессором) (541). Это особенно понятно, когда эксгибиционист испытывает удовольствие только от осуществления своей перверсии перед маленькими девочками, не видевшими пенис прежде. (Иногда здесь играет роль и страх, что из-за неполноценности пенис впечатлит только маленьких девочек, но не взрослых женщин.) Садистское значение мужского эксгибиционизма, возможно, происходит из инфантильных представлений об уретральных атаках и относится к агрессивному значению энуреза и некоторым видам преждевременной эякуляции. 3. Действия эксгибициониста осуществляются как своеобразный магический жест, который означает: «Мне хочется, чтобы вы были готовы показать мне то, что я показываю вам »(5 5 5). На этом уровне эксгибиционизм не только маскирует скопофилию, но выставление пениса мыслится как магическое средство достижения ситуации, в которой атакуемая девушка выставит то же самое, т. е. пенис, а не женские половые органы. В известном смысле эксгибиционист ведет себя наподобие трансвестита: он исполняет роль девушки, показывающей свой пенис. В заверениях индивида, что он не кастрат, на частный инстинкт эксгибиционизма может расходоваться вся сексуальная энергия, тем самым облегчается вытеснение других составляющих инфантильной сексуальности, особенно эдипова комплекса. Встречаются случаи эксгибиционизма, где комплекс кастрации явно сочетается с «семейным романом». Фантазия пациента состояла в том, что в действительности его отец — подлый отчим, желающий его кастрировать. Пациент нарциссически переоценивал свой пенис как доказательство благородного происхождения. Выставляя пенис, он требовал признания своей исключительности, чтобы получить защиту от опасности кастрации. Интерпретация эксгибиционизма как преодоления страха кастрации неприменима к женщинам. И действительно, у женщин не проявляется генитальный эксгибиционизм в форме перверсии. Тем не менее у женщин чаще, чем у мужчин, встречается выставление других частей тела в целях получить смещенное сексуальное удовлетворение. Харник объясняет половые различия в формировании эксгибиционизма различием комплекса кастрации у мужчин и женщин. Сам факт, что девушки лишены пениса, наносит ущерб их нарциссизму. Побуждение к эксгибиционизму у них смещается, и, вместо инфантильного желания выставить гениталии, они испытывают желание выставлять все тело за исключением гениталий (736). По этой причине смещенный эксгибиционизм не может служить утешением и развиться в перверсию. Частный инстинкт эксгибиционизма изначально имеется у представителей обоего пола. Но если мужчина, испытывающий страх утраты пениса, может удостовериться в сохранности органа, показывая, что пенис все еще в наличии, женщина, действительно лишенная пениса, переживает ущемление нарциссизма и пытается скрыть свой недостаток. Таким образом, у мужчин изначальный ин-фантильно-генитальный эксгибиционизм умиротворяет страх перед кастрацией. Мужской эксгибиционизм, следовательно, остается генитальным и может развиться в перверсию, т. е. мужчины демонстрируют свою потенцию, женский эксгибиционизм смещается от гениталий, т. е. женщины демонстрируют свою привлекательность. Если смещение недостаточно, эксгибиционисты-женщины боятся казаться уродливыми, подвергнуться насмешкам или оскорблениям. Женщины тоже пытаются использовать эксгибиционизм в магических целях, чтобы очаровать зрителей и подчинить их своей воле. Но они никогда не освобождаются от страха, что попытки такого рода обречены на провал. Эксгибиционисты-женщины всегда ведут себя так, словно они притворяются и опасаются выявления правды. Представление о выставлении напоказ в «кастрированном» состоянии— основное бессознательное содержание многих женских истерических тревог. Таково же типичное значение женского сценического страха. [Аналогичные идеи лежат в основе сценического страха у мужчин, когда комплекс кастрации формируется у них по женскому типу. У этих мужчин имеется представление о бывшем повреждении гениталий, неполноценность которых может выявиться при сопоставлении с гениталиями других мужчин (501).] При некоторых обстоятельствах парадоксальный эксгибиционизм уродства — результат упрямо-мстительного типа женского комплекса кастрации, «магический жест», направленный на кастрирование мужчин посредством принуждения смотреть на «кастрационную рану» (483, 634, 739, 1249). Все невротические конфликты вокруг «эксгибиционизма как средства восполнить нарциссические ресурсы» уже рассматривались в связи с эритрофобией (с. 264-265) и социальной заторможенностью (с. 237). Эти же конфликты имеют место при эксгибиционизме в качестве перверсии. И все-таки в смещенном сексуальном наслаждении женщин иногда играет роль подлинная склонность к выставлению гениталий. Это происходит у тех, чей опыт в значительной мере позволяет сохранить иллюзию обладания пенисом- Предпочтение женщинами генитального эксгибиционизма связано со склонностью к куннилингусу, который дает возможность откровенно показывать гениталии мужчинам. У пациентки имелась мастурбационная фантазия вырезать часть платья и показывать свои гениталии, этот эксгибиционизм сочетался с пристрастием к куннилингусу. Пациентка руководствовалась бессознательной идеей отомстить мужчинам, ставя их в зависимость от своих чар и устрашая тем самым органом, который они некогда «презирали». Демонстрация себя в кастрированном состоянии представляла магический жест, направленный на кастрирование зрителей. На другом уровне бессознательного пациентка считала, что обладает пенисом. Она требовала от мужчины «смотреть внимательнее», чтобы обнаружить ее пенис. Понятно, что эксгибиционистские наклонности такого рода часто смещаются от гениталий к некоему «символическому пенису». Пациентка очень гордилась красотой своих ног, ей нравилось ходить с обнаженными ногами и показывать соответствующие фотографии. У нее также имелся невротический симптом — в процессе сексуального акта вытягивать и разводить пальцы ног. Женский эксгибиционизм, хотя и не избавляет от чувства «кастрированности», используется в целях мести двумя способами. Выставление красоты и шарм бессознательно мотивируется установкой унизить мужчин, заставить их восхищаться и зависеть от того, что они прежде презирали — метод Цирцеи, соблазнявшей мужчин и затем обращавшей их в свиней; выставление «уродливых» гениталий бессознательно мотивируется установкой унизить мужчин, упрямо им угрожая: «Я кастрирована. Очень хорошо! Показывая это, я собираюсь вас тоже кастрировать!» Если бессознательные установки сильны, они вызывают чувства вины и страха. Страх подобного происхождения имеет место, например, в детской игре, если необходимо «строить рожу»: ребенок боится, что притворное уродство останется навсегда (с. 416). Вуайеризм На бессознательном уровне у вуайеристов обнаруживается та же тенденция, что и у эксгибиционистов. Пере- живания детства, на которых вуайеристы зафиксировались, иногда представляют сцены, придающие уверенность, например, такие сцены, как в описанном Фрейдом случае с фетишистом ноги (596). Более часто вуайеристы зафиксированы на переживаниях, вызвавших у них кастрационную тревогу: либо на первичных сценах, либо на виде гениталий взрослых. Пациент пытается отрицать оправданность своего страха посредством повторения с некоторыми вариациями испугавших его сцен. Этот тип вуайеризма основан на жажде вуалирующих переживаний, т. е. на потребности в опыте, достаточно схожем с первоначальным, чтобы заместить его, но отличном в существенном пункте и тем самым вселяющим уверенность в отсутствии опасности (1198). Данная тенденция может конденсироваться с тенденцией повторения травмирующей сцены в целях достижения отсроченного управления (с. 163). Бессознательное значение скопофилии особенно понятно из тех случаев, когда пациент получает удовлетворение, только если сексуальная сцена, которую он хочет засвидетельствовать, осуществляется в определенных условиях. Эти условия тогда представляют либо повторение обстоятельств, соответствующих важным переживаниям детства, либо отрицание этих самых обстоятельств или их опасного характера. Абрахам описал перверта, получавшего сексуальное удовлетворение, только засвидетельствовав сексуальный акт в соседней комнате. Пациент начинал кричать, тогда женщина должна была оставить своего партнера и броситься к нему. Вероятно, репрезентировалось желание, оставшееся неосуществленным, когда в детстве пациент действительно переживал первичную сцену. Сабина Шпил-рейн описала случай вуайеризма, в котором пациент пытался преодолеть раннее вытеснение эрогенности гениталий и рук, спровоцированное сильным страхом кастрации (1454). Тот факт, что в действительности никакое зрелище не вселяет уверенности, к которой вуайеристы стремятся, сказывается на их поведении. Они становятся ненасытными и вынуждены подглядывать снова и снова с непрестанно нарастающей интенсивностью, либо переносят свой интерес от гениталий к смещенным сексуальным действиям и пре-генитальности, либо вообще к сценам, которые лучше служат успокоению, чем рассматривание гениталий. В силу ненасытности желание подглядывать может приобретать все более садистское значение. У женщин-вуайе-ристов представление, что другие девушки обладают пенисом, не умиротворяет комплекс кастрации, подглядывание у них нередко изначально замещает садистские действия. «Я не делал этого, а только наблюдал за действиями других », — очень часто говорят дети в свое оправдание (с. 642). Подобным образом вуайеристки смещают свою склонность к разрушению (кастрированию) на подглядывание, чтобы избежать ответственности и чувства вины. Как правило, они терпят неудачу, и на бессознательном уровне подглядывание приобретает значение первоначального побуждения. Женское любопытство иногда более или менее откровенно направлено на катастрофы, несчастные случаи, военные действия, больничные сцены и т. п. Такое любопытство репрезентирует активно-садистские склонности к кастрированию, редуцированные от действия к наблюдению. Стремление заместить наблюдением поступки вынуждает лиц, испытывающих конфликт относительно неких побуждений, желать, чтобы эти поступки совершали другие. Освобождение от ответственности, достигнутое таким способом, объясняет действенность «заразительного примера» (1258). Обрезание кос В дополнение к эксгибиционизму и вуайеризму следует упомянуть специфическую форму садизма, которая соотносится с этими перверсиями и впоследствии может послужить отправным пунктом в рассмотрении садизма. В настоящее время по понятным причинам перверсия в виде обрезания кос встречается редко. В этой перверсии сочетается садистское нападение с фетишистским предпочтением волос, а главное задействован тот же защитный механизм, что и при эксгибиционизме — идентификация с агрессором. Значение перверсии: «Если я обрезаю косы у других, Моя собственная не будет обрезана. Я обрезальщик, а не тот, у кого обрезают». Тем не менее символическая кастрация проявляется здесь с удивительно тонким искажением. Харник в психоанализе обрезальщика кос сумел показать, что у пациента имелась бессознательная идея: <<Я кастратор, а не кастрат». Эта идея конденсировалась с представлением: «Я совершаю только символическую кастрацию, а не настоящую. В фантазии пациента важнейшую роль играло представление, что волосы у его жертвы снова вырастут. Посредством психоанализа были выявлены и другие обстоятельства, способствующие отвержению идеи кастрации (740). Наслаждение умиротворением, что символическая кастрация всего лишь игра, т. е. не подлинная и окончательная кастрация, проявляется в восторге мальчиков, когда они дергают девочек за косички (смягченная форма обрезания кос). Предпочтение девушек-калек (307а) или иной явный акцент на «кастрированности» партнера, как показывает психоанализ, двояко гарантирует от кастраци-онной тревоги: «Я кастратор, а не кастрат. Она кастрирована только символически, а не по-настоящему». Перверсии такого рода очень тесно связаны с контрфо-бическими установками характера (с. 618-619). Копрофилия Если в зрелом возрасте в связи с функциями экскреции (собственными или партнера) все еще возникает сексуальное возбуждение, то это явно свидетельствует об инфантильном уровне сексуальности. В таких случаях регрессия служит защитой от генитальных желаний не только обычным путем, как у любого компульсивного невротика, но и более специфично: копрофилические фантазии непременно представляют попытку отрицать опасность кастрации. При выраженных анальных перверсиях интерес к анальной функции усиливается также благодаря первоначальному равным образом интенсивному уретральному интересу, ведь в анальной функции отсутствуют половые различия. Подчеркивание анальности выражает желание получать сексуальное наслаждение, невзирая на половые различия, которые мобилизует страх кастрации. На глубинном уровне справедливо символическое равенство: фекалии = пенис (593). Мужчина-вуайе-рист, стремящийся наблюдать за дефекацией у женщин, руководствуется бессознательной идеей: «Хочу видеть, как некое подобие пениса все-таки выходит из женского тела ». Сходным образом женщины с сексуальной заинтересованностью собственными анальными функциями чув- ствуют: «Я все-таки обладаю органом, который высовывается ». Понятие «ребенок » (подарок) образует связующее звено между понятием «фекалии» и генитальными представлениями. Франсис Дери представила случай копрофилии, возникшей вследствие того, что пациент в раннем детстве наблюдал дефекацию своей матери. Этот опыт имел бессознательное значение, аналогичное переживаниям фетишиста, зафиксировавшегося на ноге гувернантки, фекалии матери воспринимались как символ пениса. Эротико-уретральные перверсии, особенно интерес мужчин к женскому мочеиспусканию, направляют внимание на различение пола и, следовательно, не представляются приспособленными к успокоению страха кастрации. Психоанализ подобных случаев, однако, показывает, что специфический опыт детства делает пригодным в целях такого успокоения даже женское мочеиспускание. У пациента с концентрацией сексуального интереса на женском мочеиспускании, этот интерес в общем смысле означал: «Всякий раз, когда я сексуально возбуждаюсь, мобилизуется мой комплекс кастрации». Перверсия, как оказалось, в первую очередь отвергала любые мысли о пенисе. Она возникла, чтобы обеспечить вытеснение ранних анально-гомосексуальных переживаний. Значение женской мочи состояло в том, что моча — «не мужские фекалии». В детстве пациент думал, что женщины имеют всего лишь одно отверстие и мочатся через анус. Перверсия, следовательно, была попыткой получить сексуальное наслаждение без упоминания о пенисе и фекалиях. Мочеиспускание женщин казалось опрятным и шаловливым, оно не мобилизовало страшные мысли, подразумеваемые мужской дефекацией. Перверсия обусловливалась одновременно торможением разглядывания, что облегчало поддержание фантазии о мочеиспускании через анус, и поэтому зрелище мочившейся женщины не напоминало о кастрации. На глубинном уровне стремление наблюдать за женским мочеиспусканием означало надежду обнаружить у женщины пенис. Собственно «мочившаяся девушка» означала «ури-нирующий пенис». В копролалии (удовольствии от произнесения непристойностей) и повышенном интересе к порнографии сочетается копрофилия, эксгибиционизм и садизм (366). Непристойные слова сохраняют остатки древней магической силы, которой изначально обладала речь в целом. Эти слова вынуждают или пытаются вынудить слушателя визуализировать с галлюцинаторной ясностью обозначенные ими объекты (451). Читатели порнографической литературы часто воображают присутствие «невинного » слушателя (они сами рисуются невинными слушателями), играющего ту же роль, что и испуганные объекты эксгибициониста или обрезальщика кос (поэтому копролалия может замещаться проклятиями) (П54). Копролалия в процессе сексуального акта позволяет использовать партнера в тех же целях обретения уверенности. Ругательные слова вселяют чувство, что опасные «демоны сексуальности » находятся под контролем (с. 386-387). У любителей порнографии часто встречаются две противоположные, вселяющие уверенность установки. Описание сексуальных подробностей в печати доказывает объективное существование сексуальности, и механизм «разделения вины» облегчает чувство вины, придавая фантазиям большую объективность. В то же время пугающая сексуальность не вполне реальна, наслаждение при чтении книг происходит не в действительности, а через эмпатию, поэтому менее опасно. Мастурбация с помощью порнографической литературы в некоем отношении ближе к нормальной сексуальности, чем без этой литературы: книга осуществляет посредничество между фантазией и реальной сексуальностью. У юношей и лиц с извращенными наклонностями, стыдящихся признать свои желания, книга или изображение могут замещать сексуального партнера. В самих понятиях «порнография» и «копролалия» подчеркивается связь с анальным эротизмом. Иногда анальные непристойности предпочитаются генитальным, но, даже если этого не случается, наслаждение от гениталь-ных непристойностей часто связывается с представлением о «грязи». «Негативность» копролалических побуждений играет огромную роль в психологии заикания, тиков и многих компульсивных симптомов, где бессознательная сексуа-лизация слов систематически имеет анальное значение. Связывание слов с анальным эротизмом очевидно в распространенной навязчивости, чтении при оправлении кишечника. Ритуал обусловливается представлением, что вытолкнутое из тела содержимое необходимо восполнить другим содержимым. Оральные перверсии Предпочтение в сексуальном удовлетворении оральной зоны редко встречается в виде самостоятельной перверсии, исключающей другие способы сексуального удовлетворения. И снова психоанализ показывает, что рот предпочитается гениталиям в условиях торможения генитальности страхом кастрации (13). Это понятно в случаях феллации, которые в психоанализе раскрываются как отрицание откуса пениса или эквиваленты такого действия. В предпочтении куннилингуса лица обоего пола тоже находятся под влиянием тенденции исключить пенис из сексуального акта или предаются фантазиям о замаскированном женском пенисе. Психоанализ пациента, предпочитавшего куннилингус, выявил у него фантазии о становлении женщиной, наслаждающейся лесбийским актом. Эта фантазия была бегством от пениса, который мобилизовал страх кастрации. Крайняя сексуальная зависимость Крайнее подчинение как условие сексуального удовлетворения представляет собой перверсию, которая довольно часто встречается у женщин и иногда у мужчин (1200,1261). В этой перверсии чрезмерно преувеличиваются некоторые особенности, свойственные любой влюбленности. От собственного существования акцент смещается на личность партнера, пациент живет только жизнью партнера: он — ничто, партнер — все. «Влюбленный » готов на любые жертвы ради партнера (особенно ради завоевания интереса партнера к себе). Влюбленность как таковая, конечно, не перверсия, но она становится перверсией, если сексуальное возбуждение возникает только при чувствовании собственной незначительности в сравнении со значимостью партнера (606). Данное описание показывает, что рассмотренная перверсия — это переходное состояние между безумной влюбленностью и мазохизмом. Общее с влюбленностью — в мо-номаническом характере перверсий, общее с мазохизмом — в наслаждении своей незначительностью. Чувство собственной ничтожности и величия возлюбленного — прежде всего, реминисценция о времени, когда такое положение буквально верно, т. е. пациент был ребен- ком и наслаждался взаимной любовью со взрослым. Покорность намекает на эдипов комплекс, и некоторые его проявления вообще-то часто встречаются у истеричных особ. Когда покорность усиливается до степени перверсии, она особенно отражает один из аспектов любви ребенка к родителям. Уже упоминалось, что достижение пика объектного отношения привносит своеобразную регрессию к самой ранней его предтече: возникает инкорпорация, воспринимаемая как союз, и исчезает чувство разобщения. Безумная влюбленность характеризуется чувством единения: «Мы — одно целое, но партнер — более важная "половина"». Переоценка сексуального партнера одновременно означает сопричастность к его величию. В этом смысле любовь всегда подразумевает «нарциссическоеудовлетворение», возобновление утраченного и спроецированного всемогущества (585). В более выраженном виде подобное чувство встречается во взаимоотношениях, которые наверняка не следует называть любовью. У некоторых особ переоценка партнера не противоречит отсутствию интереса к нему, и вообще партнер не мыслится как личность. Сегодня объектом восхищения может быть один партнер, завтра другой. Такие типы так и не становятся индивидуальностью и поэтому нуждаются в «сильном » союзе, чтобы обрести способность чувствовать собственное существование. Это те, кто задержался на оральной стадии и всегда нуждается в доказательстве любви к себе, но сами не способны на активную любовь («любовные наркоманы ») (с. 498). Реализация нарциссических устремлений осуществляется разными способами. Индивид, например, воображает, что он инкорпорирован объектом и представляет собой лишь часть более могущественной личности, тем самым преодолевается собственная неадекватность (265,712). Идея инкорпорации объектом может одновременно служить в качестве защиты от садистского желания самому поглотить объект. Если возникает чувство, что единение с партнером достигается без каких-либо действий, насилие оказывается ненужным (428). Отвержение садизма, однако, не всегда успешно, и часто совершенно понятно, что покорная «любовь к могущественному партнеру имеет весьма амбивалентную природу. «Крайняя зависимость» как перверсия основывается на бессознательной фантазии о существовании в качестве час- ти тела партнера. Эта фантазия способствует избавлению от страха оказаться покинутым, нарушавшего прежде сексуальное наслаждение. В 1925г. Йозин Мюллер описала такого рода случай: «Пациентка вообразила, что является пенисом своего возвышенного отца и, следовательно, его любимой и самой важной частью» (1160). Впоследствии Франсис Дери выдвинула идею, что фантазия о становлении частью тела партнера основывается на крайней зависимости. Другие авторы подтвердили эту гипотезу (428,436,1055,1261). Идентификация с пенисом партнера встречается у обоего пола. Основная фантазия мужчин-трансвеститов: «Я проявляю себя как фаллическая женщина », часто конденсируется с фантазией о исполнении роли пениса. Пациент связывал свою женственность с простодушной нарциссической любовью к собственному пенису. Он называл пенис ласкательным именем. Даже женское имя, которое ему нравилось принимать при вхождении в роль девушки, очень походило на ласкательное имя его пениса (416). У девушек идентификация с пенисом встречается даже чаще, чем у мужчин. У них фантазия о становлении пенисом — это бегство от конфликта между двумя противоположными тенденциями: желанием иметь пенис и стремлением любить мужчину. Фантазия об идентификации с пенисом и тем самым обретении неразрывной гармонии с мужчиной служит сверхкомпенсацией противоположной идеи, подвергшейся вытеснению: «Хочу лишить мужчину пениса, поэтому боюсь его мести ». Опасности, отвергаемые этой фантазией, могут иметь разную природу. При идентификации с «материнским пенисом » отрицаются существа без пениса, при идентификации с отцовским пенисом отрицается тревога по механизму идентификации с агрессором. Всякий раз, когда отношение к пенису направляется фантазиями об интроекции, это отношение основывается на прегенитальной истории. Пенис, с которым идентифицируются зависимые индивиды, репрезентирует также ребенка, плод (содержимое материнского лона), молоко. Пенис только последнее звено в длинной цепи интроектов (593). В некоторых формах почитания героев сходным образом обнаруживается крайняя зависимость, основанная на бессознательной фантазии о существовании в качестве час- ти героя. В одном из видов религиозности набожность связывается с фантазией, что Бог не обладал бы совершенством без человека, как и человек без Бога. В разработке фантазии некто не просто слаб, беспомощен и всего лишь часть могущественного партнера, но также репрезентирует самую важную и сильную сторону партнера. Тогда как некто фактически зависит от партнера, партнер в свою очередь мыслится как магически зависимый от этого лица. Садизм Применима ли общая теория перверсий к садизму, могут ли муки объекта успокоить страх кастрации? И если ответ положителен, то чем определяется выбор именно такой формы успокоения? Коль сексуальное наслаждение нарушается тревогой, то понятно, что идентификация с агрессором (541) может принести облегчение. Если индивид способен сделать Другим то, чего он опасается с их стороны, то опасаться больше не следует. Таким образом, любые способы усиления власти или престижа могут использоваться для успокоения тревоги. Что могло бы случиться с субъектом при пассивном поведении, он в предвосхищении атаки осуществляет активно по отношению к другим. Среди детей, страдающих от тревоги, старшие всегда в лучшем положении, поскольку они способны угрожать младшим. Представление о необходимости убедиться в собственной силе перед получением сексуального наслаждения, конечно, не тождественно сексуальному наслаждению от истязания других. Однако это представление — отправной пункт в развитии садизма. «Угрожающий » тип эксгибициониста, обрезальщик кос и мужчина, показывающий порнографические открытки своей «невинной» жертве, наслаждаются бессилием партнера. Их поведение означает: «Мне не нужно бояться », и поэтому становится возможным удовольствие, которое иначе блокировалось бы страхом. Садисты этого типа, угрожающие своим объектам, озабочены идеей, что сами могут подвергнуться угрозе. Многие опасаются не только того, что могут стать жертвой некоего рода кастрации во время сексуального акта, но также ущерба от собственного сексуального возбужде- ния. И снова они способны избавиться от этого страха, если им удается вызвать подобный страх перед возбуждением у других. Аналогию составляет распространенный симптом навязчивого смеха как реакция на новости о смерти. Этот симптом возникает не только при смерти человека, кому пациент прежде бессознательно желал смерти, но вообще выражает страхование от тревоги, вызванной новостями, подчеркиванием триумфа: «Умер другой, не я». Довольно часто садисты преодолевают не только бессознательный страх кастрации и опасения относительно собственного возбуждения, но также некоторые тенденции к саморазрушению. Происхождение тенденций к саморазрушению будет рассмотрено в дальнейшем (с. 467). Если однажды такие тенденции установились, они преодолеваются посредством их обращения вовне против сексуальных объектов. Поскольку мазохизм, как правило, возникает вследствие обращения внутрь первоначального садизма, возможна трехслойная структура. Садизм третьего уровня проявляется совершенно иначе, чем изначальная жестокость первого уровня. В публикации «Избиваемый ребенок » Фрейд описал типичное онтогенетическое развитие такого трехслойного образования (601). Подобно обрезальщикам кос, другие садисты следуют формуле: «Я кастратор, а не кастрат», и так же дополнительно руководствуются бессознательным представлением: «Я лишь псевдокастратор, а не подлинный кастратор». Кастрируя символически, а не на самом деле, они убеждают себя на опыте своих жертв в том, что вещи, внушающие им страх, в действительности не столь уж опасны. Первер-сные акты, осуществляемые садистами, часто носят фактически игровой характер и имеют ту же цель, как и любая игра. Опасаясь, что полноценное сексуальное возбуждение привело бы к кастрации, пациенты пытаются научиться управлять ситуацией, активно и экспериментально связывая сексуальные акты с «мини-кастрациями ». Обрезальщики волос и копрофилики используют соответственно представления о вырастании волос и ежедневной дефекации как доказательства, что кастрация необязательно окончательна (740, 1054). Следующий случай показывает ту же тенденцию в несколько усложненной форме. Сексуальные фантазии пациента с компульсивным неврозом были исполнены са- дистскими идеями опозорения женщин. Суть фантазий состояла в том, чтобы вынудить девушек испытывать сексуальное возбуждение унизительным образом. В детстве пациент обычно занимался анальной мастурбацией, чего сильно стыдился, и тщательно скрывал свою привычку. Его невроз направлялся страхом оказаться застигнутым и предвосхищением позора. Но бессознательно, будучи ребенком, он жаждал разоблачения и даже провоцировал развязку. Мотив провокации состоял не столько в потребности наказания, сколько в попытке соблазнить других, и обусловливался стремлением обратиться от аутоэротизма к объектам, кто мог бы участвовать в его сексуальной активности. В садистских действиях и фантазиях пациент осуществлял по отношению к другим то, что, согласно его амбивалентному мышлению, могло бы случиться с ним. Его садизм имел следующие значения: 1) то, чего пациент опасался, случается не с ним, он производит соответствующие действия в отношении других; 2) то, чего он желал и боялся, наконец, происходит, он переживает соответствующие события в «альтруистической» и поэтому безопасной манере, разделяет чувства девушек, с которыми осуществляет действия, желанные в отношении себя; 3) реально происходящее не кастрация, а всего лишь «меньшее зло» опозорения. Чувство единения с объектом, предохраняющее от тревожного состояния заброшенности, достигается крайней зависимостью с помощью представления о существовании в качестве маленькой части огромного тела партнера. Сходный результат можно достигнуть посредством противоположного представления, что другой всего лишь маленькая часть твоего собственного тела. Чувство единения с объектом возникает также при создании ситуации, где партнер абсолютно зависит от пациента и его прихотей. В детстве пациент часто играл в «садистскую» игру, «гипнотизируя» каждого. Он наслаждался мыслью о беспомощности своих жертв. Прежде он заикался, и сестра насмехалась над ним. Это воспоминание вуалировало другие ситуации, в которых сестра высмеивала его сексуальную неполноценность. Садистская фантазия о гипнотизме была местью сестре. Таким способом мальчик доказывал свое превосходство, даже всемогущество. Посредством садизма он отрицал страх перед сексуальной неполноценностью (страх, что он кастрирован). Сомнения сестры в его мужественности оказались действенны- ми, поскольку соответствовали его собственным сомнениям. В сновидениях обнаружилось, что идея заниматься гипнозом замещала более раннюю идею о нахождении под гипнозом отца. Садизм, следовательно, использовался, чтобы противостоять опасному мазохизму. Заверения, что ущерб, нанесенный садистом жертве не серьезен, не всегда оправданы, так как садистские действия могут наносить очень существенный вред и даже оказаться убийственными. В таких случаях решающую роль у садистов должны играть мысли об избежании вселяющей ужас пассивности посредством активных насильственных действий над другими и установления с жертвой мистического союза. Психоанализ сексуальных убийц еще не проводился. Но если учитывать интерпретацию случаев, в которых основную роль играют такого рода фантазии (1444), и поведение менее выраженных садистов, то картина осложняется су-перэго (1029). Садистский поступок означает не только: «Я убиваю, чтобы не быть убитым», но также: «Я наказываю, чтобы не быть наказанным », или скорее: «Я принуждаю к прощению насилием». Лица с нарциссической неудовлетворенностью при фрустрации склонны к интенсивным садистским реакциям. При некоторых обстоятельствах такая тенденция достигает кульминации в действие, которое отрицает страх перед «неизбежной наказуемостью сексуальности » посредством страданий жертвы: «Я буду тебя мучить и подвергать страданиям, пока ты не простишь меня и не освободишь от чувства вины, блокирующего наслаждение. И, следовательно, в твоем прощении мое сексуальное удовлетворение ». Садист, притворяющийся, что не зависит от жертвы, тем самым выдает глубокую зависимость от нее. Насилием он старается заставить свою жертву любить его, он ищет примитивной любви, означающей «нар-циссическое удовлетворение ». Образец этого типа садистского поведения демонстрирует король Фредерик Вильям, который обычно бил своих подданных с криком: «Ты не должен бояться меня, ты обязан меня любить!» Такие осложнения из-за суперэго тоже, несомненно, играют роль в садизме по типу «меньшего зла ». Предыдущий материал показывает, что в садистской перверсии для успокоения страха кастрации фактически используется садистский инстинкт. Склонность справлять- ся с тревогой таким способом зависит, конечно, от его предыстории. (1157). Начнем с того, что садистские наклонности бывают весьма выражены вследствие конституционального склада. Некоторые дети особенно любят мучить животных. Садистские фиксации возникают по той же причине, что и другие фиксации (с. 95-96). Фрустрации усиливают садистские черты в преследовании цели фрустрированного влечения. Несомненно, садистские особенности в большей мере связаны с прегенитальными целями, чем генитальными. Происхождение садистских побуждений не ограничивается одной эрогенной зоной: существует мануальный садизм, точнее, садизм, связанный с мышечным эротизмом (1338, 1346); кожный садизм, вероятно, проекция «эрогенного мазохизма кожи, источник сексуального удовольствия от нанесения побоев (601, 613); анальный садизм (отвергаемый при компульсивном неврозе) (581); фаллический садизм (385). Существует и оральный садизм с отличительными чертами, более специфично изученными при депрессии и импульсивном неврозе («негативах» соответствующих перверсий), чем при самих перверсиях. Тем не менее Абрахам (26) и Ван Офюйсен (1205) показали, что в садистской перверсии сексуальные цели тоже могут быть дериватами разрушительных тенденций орального периода. Тот факт, что идея инкорпорации объективно связана с разрушением объекта, делает все объектные отношения с целью инкорпорации амбивалентными. Индивиды, регрессировавшие к целям инкорпорации, — это те, кто склонен также к садизму. В публикации «Избиваемый ребенок» Фрейд описал типичное развитие садистских (вернее, садомазохистских) фантазий в детстве (601). Он продемонстрировал, что в конфликтах вокруг эдипова комплекса представление о сексуальном возбуждении связывается с жестокостью, тревогой и чувством вины. Фантазии об избиении представляют собой результат этих запутанных связей. Часто возобновляющееся представление об «избиваемом ребенке» представляет собой результат нескольких стадий развития. На самом глубоком уровне в фантазии сохраняется воспоминание об аутоэротическом периоде: избиваемый ребенок имеет значение пениса или клитора, избиение означает мастурбационную стимуляцию (617). Воспоминание об инфантильной мастурбации искажается посредством конденсации сексуального наслаж- дения с идеей о том, что ненавистного человека следует избить. Согласно Фрейду, ненавистный человек репрезентирует соперника, другого ребенка: «Избиение другого ребенка заверяет меня в любви отца ко мне» (601). В роли избиваемой особы может также оказаться ненавистная мать (112). Чувство вины из-за этой ненависти способствует идентификации с избиваемым человеком, и мысль «отец избивает меня» выражает наказание за дурные пожелания сопернику и одновременно становится искаженным замещением идеи «отец любит меня». Последующее развитие этих представлений у обоего пола различается. У девочек представление об избиении отцом находится в опасной близости к запретному эдипову желанию. Идеи об избивающем отце и субъекте избиения вытесняются, сохраняется неясная фантазия об «избиваемом ребенке» (обычно мальчике), которая переживается либо садистским, либо мазохистским образом (60). У мальчиков фантазия сохраняет значение, только если представление об избиении отцом сексуализируется негативным эдиповым желанием. У мужчин с мазохистскими наклонностями бессознательная идея об избиении отцом замещается менее запретной идеей об избиении женщиной (матерью). Садистические мужчины изменяют первоначальное представление, идентифицируясь с избивающим отцом, и тем самым отрицают свою роль избиваемого ребенка (112, 1432). Итак, садомазохистские перверсии тоже служат вытеснению оскорбительных представлений об инфантильной сексуальности, эдиповых устремлений и страха кастрации. И снова прослеживается общая для перверсий закономерность: садист — это индивид, сознающий и даже преувеличивающий частное проявление инфантильной сексуальности, чтобы облегчить вытеснение ее более запретных составляющих. Мазохизм Проблематика мазохизма аналогична проблематике садизма, но более сложна в одном отношении. Мазохизм явно противоречит принципу удовольствия. Тогда как обычно любая боль избегается, в феноменах мазохизма боль, по-видимому, доставляет наслаждение и желанна (613). Попытка применить к мазохизму общую для перверсий формулу приводит к явным противоречиям. С одной стороны, у мазохистов очевиден конфликт между влечением и тревогой. У них открыто проявляется противоречие между стремлением к удовлетворению и его отсрочиванием. Они явно отдают предпочтение смещенному сексуальному наслаждению (предудовольствию) перед «конечным» наслаждением и фантазии перед реальностью (1297,1299). С другой стороны, представляется парадоксом, что страх перед болью может аннулироваться страданием от боли. Клинический опыт показывает, что этот парадокс на самом деле возможен и имеет место при выполнении одного или нескольких из следующих условий: 1. Страдание становится предпосылкой сексуального наслаждения, если в процессе некоего опыта твердо устанавливается связь сексуального наслаждения с болью. Страдание не представляет собой изначальную цель, но изыскивается вторично как необходимая плата за исключение неприятного чувства вины (1277). 2. Мазохистские действия осуществляются по механизму «жертвования ». Жертва приносится заранее, чтобы умиротворить богов и вынудить их довольствоваться малой платой. Действия этого типа являются «меньшим злом» (1240). Символы самокастрации обычно используются мазохистами, чтобы избежать настоящей кастрации. Фрейд указывал, что большинство мазохистов ищет повреждений и боли всех видов за исключением повреждения и боли, затрагивающих гениталии (613). 3. Любая тревога преодолевается игровым предвосхищением события, представляющегося опасным. Функция всех игр состоит в активном предвосхищении того, что может оказаться разрушительным, если произойдет неожиданно; в играх эго детерминирует время и меру происходящего (1552). Аналогично тому, как некоторые садисты мучают других в целях отрицания представления, что сами могли бы подвернуться мучениям, мазохисты мучают себя (или подготавливают свои мучения собственными планами и директивами), чтобы исключить возможность подвергнуться мучениям в неожиданной манере и степени (349,350, 351). 4. Акцентирование пассивности тоже может служить защитной цели. Регрессия к орально-рецептивному типу приспособления репрезентирует восстановление союза с могущественной силой. Подчеркивание собственной беспомощности и ничтожности подразумевает призыв к мило- сердикэ, обращенный к агрессору или защитнику. Мазохизм такого рода, свойственный крайне зависимым людям, обсуждался выше. В мазохизме, несомненно, действуют четыре описанных механизма. Однако они недостаточно объясняют мазохизм. Становится понятно, почему индивид должен претерпеть некие страдания перед достижением наслаждения. Но все-таки для перверта-мазохиста, как представляется, характерно скорее получение наслаждения через страдание, чем после страдания. Отчасти это вопрос точности наблюдения. Некоторые мазохисты на самом деле испытывают наслаждение скорее после страдания, чем через страдание. Мазохисты представляют собой индивидов, чья способность к оргазму явно нарушена тревогой и чувством вины. Поэтому у них сдвинут акцент на напряжение «предудовольствия » и выражена склонность к фантазированию, что часто делает мастурбацию более привлекательной, чем действительную реализацию перверсных действий, которые нельзя выполнить во всех предвиденных деталях (1297,1299). Несомненно, сложные фантазии направлены на преодоление страха, который блокирует конечное наслаждение. Характерно также, что все события должны разворачиваться согласно плану пациента, иначе он не испытывает удовольствия. Пациенты боятся неожиданностей и контролируют свой страх, пока заведомо знают о грядущем. И все-таки таким образом нельзя объяснить несомненные случаи «наслаждения болью». В собственно мазохизме активное предвосхищение «меньшего зла» осложняется еще одним фактором, объясняющим одновременность боли и наслаждения. Как и при других перверсиях, утешающие меры при мазохизме сконденсированы с эрогенным наслаждением. Существование эрогенного мазохизма приписывается тому факту, что, подобно всем ощущениям человеческого организма, ощущение боли тоже может быть источником сексуального возбуждения (555, 601) (с. 102). Необходимо только соблюдение определенных условий: боль не должна быть слишком сильной и вызывать опасений. Побои возбуждают детей сексуально, поскольку сильно стимулируют эрогенные зоны кожи ягодиц и подлежащих мышц. (Смещение либидо от ануса к коже, по-видимому, предшествует наслаждению от получения побоев, по этой причине анальная конституция и анальная фиксация способствуют развитию мазохизма.) Если боль становится слишком интенсивной, досада перевешивает эрогенную стимуляцию, и удовольствие прекращается. Стремление детей к удовлетворению эрогенного мазохизма, а впоследствии мазохистские устремления взрослых могут скрываться за видимостью активного и даже садистского поведения. Многие дети (и взрослые) точно знают, какими «пакостями» провоцируются побои или наказания, эквивалентные побоям. Фиксация на эрогенном мазохизме случается по тем же причинам, что и на других частных инстинктах. Если индивиды с такой фиксацией впоследствии вынуждены под страхом кастрации использовать описанные механизмы, страдание может становиться не только предпосылкой наслаждения, но даже источником наслаждения. Преобладают следующие причины фиксации: эрогенное наслаждение происходит одновременно с успокоением страха, безопасность достигается прохождением наказания, посредством которого получается прощение и снова становится доступным сексуальное наслаждение, прежде заблокированное чувством вины. Пассивные цели акцентируются в сексуальности индивида в особенности при двух обстоятельствах: 1. После обращения враждебности на собственное эго. Клинический опыт показывает, что мазохизм репрезентирует обращение садизма на самость. Концепция Фрейда о первичности мазохизма основывается исключительно на теории о существовании инстинкта смерти (613). Клинически мазохистские устремления проявляются как деструктивные силы, которые вследствие чувства вины и страха изменяют свое направление и оборачиваются на эго. Интересно процитировать несколько пассажей Фрейда, написанные до выдвижения гипотезы об инстинкте смерти: «Прежде всего можно усомниться, встречается ли первичный мазохизм, скорее он систематически трансформируется из садизма» (555). «Что касается противоположности садизма и мазохизма, то процесс их взаимодействия можно представить следующим образом: а) садизм состоит в насилии и власти над другим индивидом как объектом; б) этот объект покидается и замещается самостью субъекта, при обращении на самость цель инстинкта становится пассивной, а не активной; в) снова происходит поиск другого индивида в качестве объекта, который, вследствие изменения цели инстинкта, должен занять первоначальное место субъекта. Пункт «в» обозначается как «мазохизм». Удовлетворение в данном случае тоже наступает благодаря первоначальному садизму, пассивное эго в фантазии возвращается в прежнюю ситуацию, но инициатива теперь уступается другому субъекту за пределами самости. Весьма сомнительно, существует ли более прямое мазохистское удовлетворение. С первичным мазохизмом, не произошедшим от садизма по рассмотренной схеме, сталкиваться не приходиться» (588). «В этом отношении, по-видимому, находит подтверждение точка зрения, что мазохизм не представляет собой первичный инстинкт, а происходит от садизма, который обращается на самость, т. е. следует говорить о регрессии от объекта к эго. Существование инстинктов с пассивными целями признать необходимо... но пассивность еще не составляет мазохизма. Мазохизм характеризуется также и болевой составляющей... сбивающим с толку аккомпанементом удовлетворения инстинкта. Трансформация садизма в мазохизм обусловливается чувством вины» (601). Фрейдовский анализ типичной фантазии об избиении схожим образом показывает, что желание избиения ненавистного соперника предшествует желанию быть избитым (601). 2. Пассивные цели у мужчин (предпосылка мазохизма) акцентируются при развитии у них женственных желаний. Идея мученичества может быть искажением представления об обретении сексуального опыта женоподобного типа («женоподобный мазохизм») (613). Факторы, ответственные за женственную трансформацию мужчин, уже обсуждались (с. 436-438). Пассивно-прегенитальные (анальные) устремления могут усиливаться в качестве защиты от мужских желаний, если активность представляется опасной. Женственность в свою очередь может усиливать каст-рационную тревогу из-за представления, что удовлетворение по женскому типу достигается только при кастрации (599). Следовательно, женственность мужчин очень тесно связана с кастрационной тревогой и чувством вины. Если также формируется один из механизмов, описанных выше, то женственные желания мужчин искажаются мазохистским образом. Представление об «избиении женщиной »(ма- терью) тщательно скрывает глубинную идею об «избиении мужчиной »(отцом), и мазохистская практика приобретает значение исполнения женской роли в коитусе или деторождении (601, 613). В мазохизме суперэго играет более выраженную роль, чем в садизме (ср. 337). Представление о получении побоев систематически сочетается с мыслью о наказании за плохое поведение (эдиповы побуждения [642] и желания, чтобы некто другой был избит). Все это, как правило, совмещается с идеологией «меньшего зла »: избиение понимается обычно не вполне серьезно, в «детском духе». Иногда мазохистские манипуляции производят другое впечатление. Как травматические невротики снова и снова ищут повторения болезненной травмы, так и некоторые мазохисты, по-видимому, не способны освободиться от мыслей о кастрации. Они испытывают необходимость в постоянном повторении намеков на кастрацию, вероятно, стремясь к полной безопасности: «На этот раз наверняка всего лишь избиение, а не кастрация, конечно, только игра, и все не серьезно ». Но уверенность не приходит и вновь возникает потребность в успокаивающем приближении к действиям, подобным кастрации. При сексуальном возбуждении бессознательный страх кастрации систематически оказывает тормозящее влияние. «Побои » выбираются не только потому, что представление о них вызывает эрогенный мазохизм в коже и мышцах, но и как не слишком серьезное наказание, вселяющее надежду, наконец, избавиться от неприятного давления суперэго. Здесь снова конденсация исполненной вины агрессии с эрогенным наслаждением ассоциативно связывается с эдиповым комплексом и служит его надежному вытеснению  перейти в каталог файлов | Образовательный портал Как узнать результаты егэ Стихи про летний лагерь 3агадки для детей |