Януш Корчак_Как любить ребенка. Януш КорчакКак любить ребенка

Я. Корчак. «Как любить ребенка»
32
даже ошибочные, предположения, когда они, за неимением иных, дают все же практические результаты.
Итак:
В комнате душно. У младенца сухие губы, слабо отделяется тягучая густая слюна, мла- денец капризничает. Молоко – пища, а ему хочется пить, – значит, дать ему воды. Но он «не хочет пить»; вертит головой и выбивает из рук ложку. Нет, он хочет пить, только еще не умеет. Ощутив на губах желанную жидкость, он мотает головой, ища сосок.
Придерживаю ему голову левой рукой и прикладываю ложку к верхней губе. Он не пьет, а сосет воду, жадно сосет – выпил пять ложек и спокойно засыпает. Если я ему раз- другой неумело подам жидкость с ложечки, он поперхнется, испытает неприятное чувство и тогда уже на самом деле не захочет пить с ложки.
Второй пример:
Младенец, постоянно капризничающий, недовольный, успокаивается во время корм- ления грудью, когда его пеленают, купают, вообще при частой смене положения. Этого мла- денца беспокоит сыпь. Мне отвечают, что сыпи нет. Нет, так, наверное, будет. Через два месяца сыпь таки появляется.
Третий пример:
Младенец сосет кулачки, когда ему что-то мешает, все неприятные ощущения, а зна- чит, и беспокойство нетерпеливого ожидания он желает смягчить благодетельным, хорошо знакомым ему актом сосания. Сосет кулачки, когда хочется есть, пить, когда перекормлен и неприятный осадок во рту, когда что-нибудь болит, когда перегрет, когда чешутся кожа или десны. Отчего это бывает: врач предсказывает зубы, ребенок явно испытывает неприятные ощущения в челюсти или деснах, а зубы не показываются в течение нескольких недель? Не раздражает ли прорезывающийся зуб мелких нервных волокон уже в самой кости? Добавлю,
что и теленок, прежде чем у него вырастут рога, страдает подобным образом.
И тут путь таков: инстинкт сосания, сосание, чтобы не страдать, сосание как удоволь- ствие или привычка.
Повторяю: основным тоном и содержанием психической жизни младенца является стремление овладеть неведомыми стихиями, тайной окружающего его мира, откуда исходит добро и зло. Желая овладеть, младенец стремится познать.
Повторяю: хорошее самочувствие облегчает объективное изучение, а всякие неприят- ные ощущения, причина которых лежит внутри его организма, а значит, в первую очередь боль затмевают его шаткое сознание. Чтобы убедиться в этом, надо присматриваться к мла- денцу, когда он здоров, страдает или болен.
Ощущая боль, младенец не только кричит, но и слышит свой крик, чувствует этот крик в горле, видит его сквозь полуприкрытые веки в виде расплывчатых образов. Все это –
сильное, враждебное, грозное, непонятное. Ребенок должен хорошо помнить эти минуты и бояться их; а не зная еще себя, связывает их со случайно возникшими перед ним картинами.
Это и есть, наверное, источник многих непонятных симпатий младенца, антипатий, страхов и странностей.
Как он развивается
Изучать развитие интеллекта младенца неимоверно трудно, ибо младенец по многу раз усваивает и забывает: это и движение вперед, и затишье, и отступление. Быть может,
изменчивость самочувствия играет в этом важную, а может, и главную роль.
Младенец изучает свои руки. Распрямляет, водит ими вправо или влево, отдаляет, при- ближает, расставляет пальцы, сжимает в кулачок, что-то говорит им и ждет ответа, правой

Я. Корчак. «Как любить ребенка»
33
рукой хватает левую и тянет, берет погремушку и смотрит на странно изменившийся вид руки, перекладывает погремушку из одной руки в другую, сует в рот, тут же вынимает и опять разглядывает – внимательно, не спеша.
Бросает погремушку, хватается за пуговицу на одеяле, изучает причину полученного отпора. Младенец не играет, имейте же, черт подери, глаза на лбу и заметьте его усилие воли, чтобы постичь! Это ученый в лаборатории, ищущий решение проблемы величайшей важности, которое от него ускользает.
Младенец навязывает свою волю криком. Потом мимикой лица и движением рук и,
наконец – речью.
Раннее утро, скажем пять часов утра.
Проснулся, улыбается, лепечет, двигает ручонками, садится, встает на ножки. Матери хочется еще поспать. Конфликт двух хотений, двух потребностей, двух столкнувшихся эго- измов; третий момент одного и того же процесса: мать страдает, а ребенок рождается для жизни; матери хочется отдохнуть после родов, а ребенок требует пищи; хочется вздремнуть,
а ребенок желает бодрствовать.
И таких конфликтов будет без конца. Это не пустяк, а проблема; будь отважна в своих чувствах и, отдавая ребенка наемной нянюшке, скажи себе прямо «не хочу», хотя бы тебе врач и сказал, что не можешь, ибо он всегда скажет так на втором этаже с окнами на улицу и никогда – на чердаке.
Цена поцелуя
Бывает и так: мать отдает ребенку свой сон, но требует за это плату, а значит, целует,
ласкает, прижимает к себе теплое, розовое, шелковистое тельце. Будь начеку: это сомнитель- ный акт экзальтированной чувствительности, скрытой, затаившейся в любви материнского тела, а не сердца. Знай, что ребенок охотно прильнет к тебе, раскрасневшись от сотни поце- луев, с блестящими от радости глазами, то есть твой эротизм находит в нем отклик.
Значит, отказаться от поцелуя? Этого я не могу требовать, считая разумно дозирован- ный поцелуй ценным воспитательным фактором; поцелуй успокаивает боль, смягчает рез- кое замечание, будит раскаяние, награждает усилия, является символом любви, как крест –
символом веры, и действует как таковой. Я говорю: является символом любви, а не что дол- жен являться символом любви.
А впрочем, если это странное желание прижимать к себе, гладить, обонять, впитывать в себя ребенка не вызывает у тебя сомнений, – делай как знаешь. Я ничего не запрещаю и не предписываю.
Когда я смотрю на младенца, как он открывает и закрывает коробочку, кладет в нее и вынимает камешек, встряхивает и прислушивается; когда годовалый ребенок тащит скаме- ечку, сгибаясь под ее тяжестью и пошатываясь; когда двухлетний, услышав, что корова это
«муу», прибавляет от себя «адамуу», а «ада» – это имя их собаки, то есть делает архилогич- ные языковые ошибки, которые следует записывать и оглашать…
Когда среди разного хлама у ребенка постарше я вижу гвозди, веревочки, тряпочки,
стеклышки, потому что это «пригодится» для осуществления сотни замыслов; когда дети пробуют, кто дальше «скакнет»; мастерят, возятся, затевают игру; спрашивают: «Когда я думаю о дереве, то у меня в голове маленькое дерево?»; дают нищему не двушку, чтобы видели и похвалили, а двадцать шесть грошей, все свое состояние, ведь он такой старый и бедный и скоро умрет…
Когда подросток, поплевав на ладонь, приглаживает волосы, потому что должна прийти подруга сестры; когда девушка пишет мне в письме, что «мир подлый, а люди звери»,

Я. Корчак. «Как любить ребенка»
34
и умалчивает почему; когда юнец гордо бросает бунтарскую, но такую избитую, лежалую мысль – вызов…
О, я целую этих детей взглядом, мыслью и спрашиваю: вы, дивная тайна, что несете?
Целую усилием воли: чем могу вам помочь? Целую их так, как астроном целует звезду, кото- рая была, есть и будет. Этот поцелуй должен быть равно близок экстазу ученого и покорной молитве. Но не изведает его чар тот, кто в поисках свободы потерял в давке
Бога.
Когда ребенок еще не говорит
Ребенок еще не говорит. Когда он заговорит?
Правда, речь – показатель развития ребенка, но не единственный и не главный. Нетер- пеливое ожидание первого слова – это ошибка, доказательство воспитательной незрелости родителей.
Если новорожденный в ванночке вздрогнет и взмахнет руками, теряя равновесие, он как бы говорит: «боюсь» – крайне любопытен этот рефлекс страха у существа, столь дале- кого от понимания опасности. Даешь грудь – не берет, как бы говорит: «Не хочу». Про- тягивает руку к желаемому предмету: «Дай». Перекошенным от плача ртом и оборони- тельным жестом говорит: «Я тебе не доверяю», иногда спрашивает мать: «Можно ли ему довериться?»
Чем является пытливый взгляд младенца, как не вопросом: «Что это?» Тянется за чем- нибудь, с трудом достает и глубоко вздыхает – этим вздохом облегчения он говорит: «Нако- нец-то». Попробуй отнять, десятком оттенков поведения он скажет тебе: «Не отдам». Под- нимает голову, садится, встает: «Действую». Чем является улыбка рта, глаз, как не: «О, как хорошо мне на свете»?
Языком мимики говорит, языком зрительных образов и памяти чувств мыслит.
Мать надевает на него пальтецо, ребенок рад, поворачивается всем корпусом в сторону двери, выражая нетерпение, подгоняя. Мыслит картинами прогулки и воспоминанием об испытанных тогда приятных ощущениях. Младенец питает к доктору дружеские чувства,
но, завидев у него в руках ложку, сразу распознает в нем врага.
Младенец понимает язык не слов, а мимики и интонаций.
– Где у тебя носик?
Не понимая ни одного из этих четырех слов, он по голосу и по движению губ знает,
какого от него ждут ответа.
Не умея еще говорить, он умеет вести весьма сложную беседу.
– Не тронь, – говорит мать.
Несмотря на это, он протягивает ручонку и берет запрещенный предмет, мило склоняет головку, улыбается, проверяя, не возобновит ли мать еще строже запрещение или, обезору- женная изощренным кокетством, уступит, разрешит.
Еще не сказав ни одного слова, ребенок лжет, беспардонно лжет. Желая освободиться от несимпатичной особы, он подает условный знак, грозный сигнал и, сидя на известном сосуде, взглядывает издевательски и с торжеством на окружающих.
Попробуй подшутить над ним, протягивая и тут же отдергивая требуемый предмет,
ребенок не всегда рассердится, подчас только обидится.
Ребенок и без слов умеет быть деспотом, приставать неотвязно, тиранить.
Очень часто, когда врач спрашивает, когда именно ребенок начал говорить и ходить,
мать, смутившись, дает робко приблизительный ответ:
– Рано, поздно, нормально.

Я. Корчак. «Как любить ребенка»
35
Она считает, что дата столь важного факта должна быть точной и что любое сомнение представит ее в дурном свете; я упоминаю об этом, чтобы показать, как непопулярна у насе- ления мысль, что даже точное научное наблюдение лишь с трудом дает приблизительную линию развития ребенка, и как повседневно школярское желание скрыть свое незнание.
Как отличить, когда младенец вместо «ам, ан, ама» впервые сказал: «мама», а вместо
«абба» – «баба»? Как определить, когда слово «мама» уже тесно связано в его сознании с образом матери, и ничьим другим?
Ребенок прыгает на коленях у матери, стоит, поддерживаемый ею или сам, опершись о край сетки у кроватки; стоит какой-то момент без посторонней помощи; сделал несколько шагов по полу и много шагов в воздухе; барахтается, ползает, ходит на четвереньках; тол- кает перед собой стул, не теряя равновесия; четверть хождения, полухождение, три четверти хождения, прежде чем наконец начнет ходить. Да и тут – и вчера, и всю неделю ходил, а опять не умеет. Чуть устал, пропало вдохновение. Упал и перепугался, боится, двухнедель- ная пауза…
Головка, бессильно опущенная на плечо матери, – еще не доказательство тяжелой болезни, так бывает при всяком недомогании.
Ребенок в любом своем новом движении подобен пианисту, которому нужны хорошее самочувствие и душевный покой, чтобы с успехом исполнить трудное музыкальное произ- ведение; даже исключения из этого правила схожи.
Бывало, рассказывает мать, ребенку «уже нездоровилось, но он не поддавался и еще пуще, может быть, ходил, играл, говорил»; тут следует самообвинение: «я думала, мне только кажется, что он нездоров, и пошла с ним гулять»; самооправдание: «такая была хоро- шая погода» – и вопрос: «это ему могло повредить?»
Нормы и графики
Когда ребенок должен уже ходить и говорить? Тогда, когда он ходит и говорит. Когда должны прорезываться зубки? Именно тогда, когда прорезываются. И темечко как раз тогда должно зарастать, когда зарастает.
И спать младенец должен столько часов, сколько ему надо, чтобы выспался.
Ну да, мы знаем, когда это, в общем, происходит. В каждой популярной брошюре даны эти прописные истины для детей вообще, оборачивающиеся ложью для одного, твоего.
Потому что бывают младенцы, которым требуется больше сна и меньше сна; бывают ранние, а уже гнилые, еще когда прорезываются, зубы и поздние здоровые зубы здоровых детей: темечко зарастает и на девятом месяце жизни, и на четырнадцатом у здоровых детей;
глупышки иногда начинают лепетать рано, а умные подолгу не говорят.
Номера пролеток, рядов в театре, сроки уплаты за квартиру – все то, что для порядка придумали люди, можно соблюдать; но кто умом, воспитанным на полицейских указах, захо- чет объять живую книгу природы, тот обрушит на себя всю тяжесть беспокойства, разоча- рований и неожиданностей.
Я вменяю себе в заслугу, что на поставленные выше вопросы я ответил не рядом цифр,
которые я зову «маленькими правдами». Ведь важно не то, прорезываются сперва нижние или верхние зубы, резцы или клыки – это может заметить каждый, у кого глаза есть и кален- дарь, – а чем является живой организм и что ему нужно – вот она, «великая истина», доступ- ная лишь исследователю.
Даже у честных врачей должны быть две нормы поведения: с разумными родителями врачи – естествоиспытатели, они сомневаются, предполагают, решают трудные проблемы и

Я. Корчак. «Как любить ребенка»
36
ставят интересные вопросы; с неразумными – чопорные гувернеры: отсюда досюда – и знак ногтем на букваре.
«Каждые два часа по ложечке. Яичко, полстакана молока и два сухарика».
Внимание! Или мы с вами сейчас договоримся, или навсегда разойдемся во мнениях!
Каждую стремящуюся ускользнуть и притаиться мысль, каждое слоняющееся без призора чувство надлежит призвать к порядку и построить усилием воли в шеренгу!
Права ребенка
Я взываю о Magna Charta Libertatis
9
, о правах ребенка!
Быть может, их больше, я установил три основных:
1. Право ребенка на смерть.
2. Право ребенка на сегодняшний день.
3. Право ребенка на то, что он есть.
Надо ребенка знать, чтобы представляя, делать как можно меньше ошибок. А ошибки неизбежны. Но спокойно: исправлять их он будет сам – на удивление зоркий, – лишь бы мы не ослабили эту ценную способность, эту его могучую защитную силу.
Мы дали слишком обильную или неподходящую пищу: чересчур много молока, несве- жее яйцо – ребенка вырвало. Дали неудобоваримые сведения – не понял, неразумный совет –
не усвоил, не послушался. Это не пустая фраза, когда я говорю: счастье для человечества,
что мы не в силах подчинить детей нашим педагогическим влияниям и дидактическим поку- шениям на их здравый рассудок и здравую человеческую волю.
У меня еще не выкристаллизовалось понимание того, что первое, неоспоримое право ребенка – высказывать свои мысли, активно участвовать в наших рассуждениях о нем и при- говорах. Когда мы дорастем до его уважения и доверия, когда он поверит нам и сам скажет,
в чем его право, загадок и ошибок станет меньше.
Из страха смерти не давать жизни
Бытует мнение, что чем выше смертность среди детей пролетариата, тем крепче поко- ление, которое выживает и вырастает. Нет: плохие условия, убивающие слабых, ослабляют сильных и здоровых. Зато мне кажется правдой, что чем больше мать из состоятельных кру- гов страшится мысли о возможной смерти ребенка, тем меньше у него условий стать хоть сколько-нибудь физически развитым и духовно самостоятельным человеком. Всякий раз,
когда я вижу в выкрашенной белой масляной краской комнате, среди белой полированной мебели, в белом платьице, с белыми игрушками бледного ребенка, я испытываю неприятное чувство: в этой хирургической палате, а не детской комнате должна воспитаться малокров- ная душа в анемичном теле.
– Куку, бедная детусенька, где у тебя бобо?
Ребенок с трудом отыскивает чуть видные знаки позавчерашних царапин, показывает место, где, ушибись он сильнее, был бы синяк, доходит до совершенства в нахождении коро- сточек, пятнышек и следов.
Если каждое «бобо» взрослого сопровождают тон, жест, мимика бессильной покорно- сти и безнадежного смирения, детские «фи», «бяка», «нехороший» сочетаются с проявлени- ями отвращения и ненависти. Надо видеть, как младенец держит перепачканные в шоколаде
9
Magna Charta Libertatis (лат.) – «Великая хартия вольностей». Грамота, предъявленная английскому королю Иоанну
Безземельному восставшими феодалами, рыцарями и горожанами и подписанная им 15 июля 1215 г.

Я. Корчак. «Как любить ребенка»
37
руки, пока мама не вытрет их батистовым платочком, все его отвращение и беспомощность,
чтобы задать вопрос: «Не лучше, если бы ребенок, ударившись лбом о стул, давал ему поще- чину, а во время мытья, с глазами, полными мыла, плевался и пинал няньку?..»
Двери – прищемит палец, окно – высунется и упадет, косточка – подавится, стул –
опрокинет на себя, нож – порежется, палка – выколет глаз, поднял с пола коробок – заразится,
спичка – ай, пожар, горит!
«Сломаешь руки, попадешь под машину, укусит собака. Не ешь слив, не пей сырую воду, не ходи босой, не бегай на солнце, застегни пальто, завяжи шарфик. Вот видишь, не послушался. Гляди – хромой, гляди – слепой. «На помощь – кровь! Кто дал ему ножницы?»
Ушиб – это не синяк, а боязнь сотрясения мозга; рвота – не засорение желудка, а боязнь скарлатины. Всюду ловушки и опасности, все грозное, зловещее.
И если ребенок поверит и не съест украдкой фунт незрелых слив и, обманув бди- тельность старших, не зажжет с сильно бьющимся сердцем где-нибудь в углу спичку, если послушно, пассивно, доверчиво подчинится требованию избегать всяких опытов, отказы- ваться от попыток и отрекаться от каждого усилия воли, – что предпримет он, когда в себе,
в своем духовном существе почувствует что-то, что грызет, жжет, ранит?
Есть ли у вас план, как возносить ребенка с младенчества через детство в период созре- вания, когда подобно удару молнии поразят ее менструации, его – эрекции и поллюции?
Да, ребенок еще сосет грудь, а я уже спрашиваю, как будет рожать, ибо это проблема,
над которой и два десятка лет думать не слишком много.
Из страха, как бы смерть не отняла у нас ребенка, мы отнимаем ребенка у жизни; не желая, чтобы он умер, не даем ему жить.
Сами воспитанные в деморализующем пассивном ожидании того, что будет, мы бес- прерывно спешим в волшебное будущее. Ленивые, не хотим искать красы в сегодняшнем дне, чтобы подготовить себя к достойной встрече завтрашнего утра: завтра само должно нести с собою вдохновение.
И что такое это «хоть бы он уже ходил, говорил», что, как не истерия ожидания? Ребе- нок будет ходить, будет обивать себе бока о твердые края дубовых стульев. Будет говорить,
будет перемалывать языком сечку серых будней. Чем это сегодня ребенка хуже, менее ценно,
чем завтра? Если речь идет о труде, сегодня – труднее.
А когда наконец это завтра настало, мы ждем новое завтра. Ибо в принципе наш взгляд на ребенка – что его как бы еще нет, он только еще будет, еще не знает, а только еще будет знать, еще не может, а только еще когда-то сможет – заставляет нас беспрерывно ждать.
Половина человечества как бы не существует. Жизнь ее – шутка, стремления – наивны,
чувства – мимолетны, взгляды – смешны. Да, дети отличаются от взрослых; в жизни ребенка чего-то недостает, а чего-то больше, чем в жизни взрослого, но эта их отличающаяся от нашей жизнь – действительность, а не фантазия. А что сделано нами, чтобы познать ребенка и создать условия, в которых он мог бы существовать и зреть?
Страх за жизнь ребенка соединен с боязнью увечья; боязнь увечья сцеплена с чистотой,
залогом здоровья; тут полоса запретов перекидывается на новое колесо: чистота и сохран- ность платья, чулок, галстука, перчаток, башмаков. Дыра уже не во лбу, а на коленках брюк.
Не здоровье и благо ребенка, а тщеславие наше и карман. Новый ряд приказов и запретов вызван нашим собственным удобством.
«Не бегай, попадешь под лошадь. Не бегай, вспотеешь. Не бегай, забрызгаешься. Не бегай, у меня голова болит». (А ведь в принципе мы даем детям бегать: единственное, чем даем им жить.)
И вся эта чудовищная машина работает долгие годы, круша волю, подавляя энергию,
пуская силы ребенка на ветер.

Я. Корчак. «Как любить ребенка»
38
Ради завтра пренебрегают тем, что радует, печалит, удивляет, сердит, занимает ребенка сегодня. Ради завтра, которое ребенок не понимает и не испытывает потребности понять,
расхищаются годы и годы жизни.
«Мал еще, помолчи немножко. – Время терпит. Погоди, вот вырастешь… – Ого, уже длинные штанишки. – Хо-хо! Да ты при часах. – Покажись-ка: у тебя уже усы растут!»
И ребенок думает: «Я ничто. Чем-то могут быть только взрослые. А вот я уже ничто чуть постарше. А сколько мне еще лет ждать? Но погодите, дайте мне только вырасти…»
И он ждет – прозябает, ждет – задыхается, ждет – притаился, ждет – глотает слюнки.
Волшебное детство? Нет, просто скучное, а если и бывают в нем хорошие минуты, так отвое- ванные, а чаще краденые. Ни слова о всеобщем обучении, сельских школах, городах-парках,
харцерстве
10
. Так все это было безнадежно далеко и потому несущественно. Книга, ее содер- жание зависят оттого, какими категориями переживаний и опыта оперирует автор, каково было поле его деятельности и творческая лаборатория, – какова была почва, вскормившая его мысль. Вот почему мы встречаем наивные суждения у авторитетов, и тем более ино- странных.
Стало быть, все позволять? Ни за что: из скучающего раба мы сделаем изнывающего со скуки тирана.
А запрещая, закаляем как-никак волю, хотя бы лишь в направлении обуздания, огра- ничения себя, развиваем изобретательность, умение ускользнуть из-под надзора, будим кри- тицизм. И это чего-то да стоит, как – правда, односторонняя – подготовка к жизни. Позволяя же детям «все», бойтесь, как бы, потакая капризам, не подавить сильных желаний. Там мы ослабляли волю, здесь отравляем.
Это не «делай что хочешь», а «я тебе сделаю, куплю, дам все, что хочешь, ты только скажи, что тебе дать, купить, сделать. Я плачу за то, чтобы ты сам ничего не делал, я плачу за то, чтобы ты был послушный».
«Вот съешь котлетку, мама купит тебе книжечку. Не ходи гулять – на тебе за это шоко- ладку».
Детское «дай», даже просто протянутая молча рука должны столкнуться когда-нибудь с нашим «нет», а от этих первых «не дам, нельзя, не разрешаю» зависит успех целого и огромнейшего раздела воспитательной работы.
Мать не хочет видеть этой проблемы, предпочитает лениво, трусливо отсрочить, отло- жить на после, на потом. Не хочет знать, что ей не удастся, воспитывая ребенка, ни устра- нить трагичную коллизию неправильного, неисполнимого, не проверенного на деле хотения и проверенного на деле запрета, ни избежать еще более трагичного столкновения двух жела- ний, двух прав в одной области деятельности. Ребенок хочет взять в рот горящую свечку –
я не могу ему этого позволить; он требует нож – я боюсь дать, он тянется к вазе, которую мне жалко, хочет играть со мной в мяч – а я хочу читать. Мы должны разграничивать его и мои права.
Младенец тянется за стаканом – мать целует ручонку, не помогло – дает погремушку,
велит убрать с глаз соблазн.
Если младенец вырывает руку, бросает на пол погремушку, ищет взглядом спрятанный предмет, а затем сердито смотрит на мать, спрашиваю: кто прав? Обманщица мать или мла- денец, который ее презирает?
Кто не продумает основательно вопроса запретов и приказов, когда их мало, тот рас- теряется и не охватит всех, когда их будет много.
10
Ни слова о… харцерстве… Харцерство – массовая польская организация детей и молодежи, в которую также входили и воспитатели. Организация была создана в 1909—1911 гг.

Я. Корчак. «Как любить ребенка»
39
Деревенский мальчишка Ендрек. Он уже ходит. Держась за дверной косяк, осторожно
переваливается через порог в сени. Из сеней по двум каменным ступенькам сползает на
четвереньках. У избы встретил кошку: оглядели друг друга и разошлись. Споткнулся о ком
сухой грязи, остановился, глядит. Нашел палочку, сел, ковыряет в песке. Валяются очистки
от картофеля, берет в рот, песок во рту, морщится, плюет, бросает. Опять встал на ноги,
бежит прямо на собаку; дрянная собака его опрокидывает.
Сморщился, вот-вот заревет, да нет, вспомнил что-то и тащит метлу. Мать по воду
пошла; ухватился за подол и бежит уже увереннее. Кучка ребят постарше, с тележкой –
он глядит; прогнали его – встал в сторонку, глядит. Дерутся два петуха – глядит. Посадили
Ендрека на тележку, везут, вывалили. Мать позвала. И это лишь одна, первая половина
шестнадцатичасового дня.
Никто не говорит ему, что мал; сам чувствует, когда не под силу. Никто не говорит
ему, что кошка царапается, что он не умеет сходить по ступенькам. Никто не учит, как
относиться к большим ребятам. «По мере того как Ендрек подрастал, прогулки уводили
его все дальше от хаты» (Виткевич)
11
. Часто путает, ошибается; в результате – шишка,
в результате – большая шишка, в результате – шрам.
Да нет, я вовсе не хочу заменить чрезмерную заботу отсутствием всякой заботы.
Я лишь показываю, что деревенский годовалый ребенок уже живет, тогда как наш зрелый юноша еще только будет когда-то жить. Боже мой, да когда же?
Бронек хочет открыть дверь. Двигает стул. Останавливается и отдыхает, помощи
не просит. Стул тяжелый, Бронек устал. Теперь тащит попеременно то за одну, то за
другую ножку. Работа идет медленно, но становится легче. Стул уже от двери близко;
Бронеку кажется, что дотянется, вскарабкивается, встал на ноги. Я придерживаю слегка
за платьице. Пошатнулся, испугался, слез. Придвигает к самой двери, но ручка осталась в
стороне. Вторая неудачная попытка. Ни тени нетерпения. Опять трудится, лишь дольше
передышки. Взбирается в третий раз нога – вверх, рывок рукой, упор на согнутое колено,
повис, ищет равновесия, новое усилие, рука цепляется за край стула, лег на живот, пауза,
бросок тела вперед, встал на колени, выпутывает ноги из платья – стоит. Бедные вы мои
лилипутики в стране великанов! Голова у вас вечно задрана вверх, чтобы что-нибудь да
увидеть. Окно где-то высоко, как в тюрьме. Чтобы сесть на стул, надо быть акробатом.
Напряжение всей мускулатуры и всех сил ума, чтобы достать наконец дверную
ручку…
Дверь открыта, Бронек глубоко вздохнул.
Этот глубокий вздох облегчения мы видим уже у младенцев после каждого усилия воли, длительного напряжения внимания. Когда кончаешь интересную сказку, ребенок тоже вздыхает. Я хочу, чтобы это поняли.
Такой глубокий отдельный вздох доказывает, что до этого дыхание было замедлен- ное, поверхностное, недостаточное; затаив дыхание, ребенок смотрит, ждет, следит, силится вплоть до полного исчерпания кислорода, до отравления тканей. Организм шлет сигнал тре- воги в дыхательный центр; наступает глубокий вздох, который восстанавливает кислород- ный обмен.
Если вы умеете определять радость ребенка и ее силу, вы должны знать, что самая высокая радость – преодоленной трудности, достигнутой цели, раскрытой тайны, радость триумфа и счастье самостоятельности, овладения и обладания.
– Где мама? Нет мамы. Ищи.
Нашел! Почему так смеется?
– Убегай, мама сейчас тебя поймает! Ой, не может догнать!
11
Цитата из рассказа польского писателя С. Виткевича (1851—1915) «Ендрек Чайка».

Я. Корчак. «Как любить ребенка»
40
Ох, и счастлив же!
Почему хочет ползать, ходить, вырывается из рук? Обычная сценка: семеня ножон- ками, ребенок отходит от няньки, видит – нянька гонится, он давай убегать и, забыв об опас- ности, летит очертя голову в экстазе свободы – и или растягивается во весь рост на земле,
или, пойманный, вырывается, пинается ногами и визжит.
Скажете: избыток энергии? Это физиологическая сторона, а я ищу психофизиологи- ческую.
Спрашиваю: почему ребенок хочет, когда пьет, сам держать стакан, чтобы мать даже не притрагивалась; почему, когда уже и не хочется есть, ест, если позволили самому черпать ложкой? Почему с такой самозабвенной радостью гасит спичку, волочит комнатные туфли отца, несет скамеечку бабушке? Подражание? Нет, нечто значительно большее и ценнейшее.
– Я сам! – восклицает ребенок тысячи раз жестом, взглядом, смехом, мольбой, гневом,
слезами.
– А ты умеешь сам открывать дверь? – спросил я у пациента, мать которого преду-
предила меня, что он боится докторов.
– Даже в уборной, – поспешно ответил он.
Я рассмеялся. Мальчуган смутился, а я еще больше.
Я вырвал у него признание в тайном торжестве и осмеял.
Нетрудно догадаться, что было время, когда все двери уже стояли перед ним настежь, а дверь от уборной не поддавалась его усилиям и была целью его честолюбивых стремлений;
он походил в этом на молодого хирурга, который мечтает провести трудную операцию.
Он не доверялся никому, зная, что в том, что составляет его внутренний мир, он не найдет отклика у окружающих. Быть может, не раз его обругали или обидели недоверием: «И
чего ты там все вертишься, чего ты там ковыряешься? Оставь, испортишь. Сию же минуту марш в комнату!»
Так он украдкой, тайком трудился и наконец… открыл!
Обратили ли вы внимание, как часто, когда раздается в передней звонок, вы слышите просьбу:
– Я отворю?
Во-первых, замок у входных дверей трудный, во-вторых, чувство, что там, за дверью,
стоит взрослый, который сам не может сладить и ждет, когда ты, маленький, поможешь…
Вот какие небольшие победы празднует ребенок, уже грезящий о дальних путеше- ствиях; в мечтах он – Робинзон на безлюдном острове, а в действительности рад-радехонек,
когда позволят выглянуть в окошко.
– Ты умеешь сам влезать на стул? Умеешь прыгать на одной ножке? А можешь левой рукой ловить мячик?
И ребенок забывает, что не знает меня, что я стану осматривать ему горло и пропишу лекарство. Я затрагиваю то, что в нем берет верх над чувством смущения, страха, неприязни,
и он радостно восклицает:
– Умею!