Януш Корчак_Как любить ребенка. Януш КорчакКак любить ребенка

Я. Корчак. «Как любить ребенка»
41
Когда новорожденный сам себя царапает; когда младенец, сидя, тащит в рот ногу,
валится назад и сердито ищет вокруг виновника; когда, дернув себя за волосы, морщится от боли, но возобновляет опыт; когда ударяет себя ложкой по голове и смотрит вверх – что там такое, чего он не видит, но чувствует? – он не знает себя.
Когда изучает движения рук; когда, сося кулачок, внимательно рассматривает его;
когда во время кормления бросает сосать и сравнивает ногу с грудью матери; когда, семеня ножонками, останавливается и глядит вниз, выискивая то, что поддерживает его совсем иначе, чем материнские руки; когда сравнивает правую ногу, в чулке, с левой, без чулка, он стремится познать и знать.
Когда, купаясь, исследует воду, отыскивая во многих не осознающих каплях себя,
каплю сознающую, он предугадывает великую истину, которую заключает короткое слово
«я».
Лишь художник-футурист может изобразить нам младенца таким, каким он себя видит:
пальцы, кулачок, менее четко ноги, быть может, животик, быть может, даже и голова, но только пунктирной линией, как на карте Заполярья.
Работа еще не кончена: оборачиваясь, он наклоняет голову, чтобы увидеть, что таится у него сзади, изучает себя в зеркале и присматривается к фотографии, находя то углубление пупка, то возвышение родинки; а тут уже ждет его новая работа: надо отыскать себя среди окружающих.
Мать, отец, какой-то дядя, какая-то тетя, одни часто появляются, другие редко – пол- ным-полно таинственных личностей, чье происхождение неясно, а поступки загадочны.
Едва ребенок установил, что мама у него для того, чтобы выполнять его желания или идти им наперекор, папа приносит деньги, а тети – шоколадки, как у себя в мыслях, где-то в себе он открывает новый, еще более удивительный невидимый мир.
А дальше надо отыскать себя в обществе, себя в человечестве, себя во Вселенной.
Вот, волосы седые, а работа не кончена.
Мое!
Где таится эта простейшая мысль-чувство? Быть может, сливается с понятием «я»?
Быть может, когда младенец протестует против завертывания рук, он борется за них как за
«мое», а не за «я»? А забирая у него ложку, которой он стучит по столу, ты лишаешь его не собственности, а способности давать выход энергии, высказываться на особый лад, звуком?
Рука эта – не совсем рука, а скорее послушный дух Аладдина – держит бисквит, приобретя новую ценную собственность, и ребенок эту собственность защищает.
Каким образом понятие собственности вяжется у него с понятием повышенной мощи?
Лук для дикаря был не только собственностью, но и усовершенствованной рукой, поражав- шей на расстоянии.
Ребенок не хочет отдать газету, которую рвет, ибо он исследует, тренируется, ибо это материал, как рука – инструмент, который звука не издает и в еду не годится, но в соединении с погремушкой – говорит, а в соединении с булочкой придает сосанию добавочное приятное ощущение.
И лишь потом приходят подражание, соперничество, желание выдвинуться. Ибо соб- ственность вызывает уважение, повышает цену, дает власть. Без мяча он остался бы неза- меченным, а с мячом может занять в игре видное положение независимо от заслуг; с игру- шечной саблей становится офицером, с вожжами – кучером; а рядовой, лошадка – тот, кто ничем не владеет.
«Дай мне, позволь, уступи» – просьба, которая щекочет самолюбие.
«Захочу – дам, а не захочу – не дам», в зависимости от каприза, потому что это «мое».

Я. Корчак. «Как любить ребенка»
42
Хочу иметь – имею, хочу знать – знаю, хочу мочь – могу – вот три разветвления общего ствола воли, корни которой два чувства: удовлетворения и неудовлетворения.
Младенец старается понять себя и окружающий его мир, живой и мертвый, – с этим связано его благополучие.
Спрашивая словами или взглядом: «Что это?» – он требует не название, а оценку.
– Что это?
– Фи, брось, это бяка, это нельзя брать в руки.
– Что это?
– Цветочек, – и улыбка, и ласковое выражение лица – разрешение.
Бывает, спрашивая о предмете нейтральном и получая название без эмоциональной мимической оценки, ребенок не знает, что делать с ответом, и, удивленно и как бы разочаро- ванно глядя на мать, повторяет, растягивая, название. Чтобы понять, что, кроме желаемого и нежелаемого, есть еще мир нейтральный, ему надо иметь опыт.
– Что это?
– Вата.
– Вааата? – И ребенок всматривается в лицо матери, ожидая указания, что об этом
думать.
Путешествуй я в обществе туземца по субтропическому лесу и спроси я при виде рас- тения с неизвестным мне плодом: «Что это?» – туземец, не зная языка, но угадывая мой вопрос, отвечал бы окриком, гримасой или улыбкой, что это яд, вкусная пища или бесполез- ный предмет, который не стоит класть в рюкзак.
Детские «что это?» означают: какой? для чего служит? какая мне от него может быть польза?
Пассивный – активный
Обычная, но интересная картинка:
Сошлись, семеня еще не твердыми ножонками, два малыша; у одного мяч или пряник,
а другой хочет это отнять.
Матери неприятно, когда ее ребенок вырывает что-нибудь у другого ребенка, не хочет отдать, поделиться, «дать поиграть». То, что ребенок выходит из общепринятой нормы условных приличий, компрометирует ее.
В сцене, о которой идет речь, ход событий может быть троякий.
Один ребенок вырывает, другой удивленно смотрит, потом переводит глаза на мать,
ожидая оценки непонятной ситуации.
Или: один старается вырвать, но коса нашла на камень – подвергшийся нападению прячет предмет общих вожделений за спину, отталкивает нападающего, опрокидывает его.
Матери спешат на помощь.
Или: смотрят друг на дружку, боязливо сходятся, один неуверенно тянется, другой также неуверенно защищается. И только после долгой подготовки вступают в конфликт.
Здесь играет роль возраст обоих и жизненный опыт.
Ребенок, у которого есть старшая сестра или старший брат, уже многократно выступал в защиту своих прав или собственности, а подчас атаковал и сам. Но откинем все случайное,
и мы увидим две отличные индивидуальности, два характерных типа: деятельный и безде- ятельный, активный и пассивный.
«Он добрый: все отдаст».
Или:
«Глупышка: все у себя даст забрать».
Это не доброта и не глупость.

Я. Корчак. «Как любить ребенка»
43
Кротость, слабее жизненный порыв, ниже взлет воли, боязнь действия. Ребенок избе- гает резких движений, живых экспериментов, трудных начинаний.
Меньше действуя, меньше и добывает фактических истин, потому вынужден больше верить и дольше подчиняться.
Менее ценный интеллект? Нет, просто иной. У ребенка пассивного меньше синяков и досадных ошибок, и ему не хватает горького опыта; хотя приобретенный он, может быть,
помнит лучше. У активного больше шишек и разочарований, и, быть может, он скорее их забывает. Первый переживает медленнее и меньше, но, может быть, глубже.
Пассивный удобнее. Оставленный один, не выпадет из коляски, не поднимет по пустя- кам весь дом на ноги, поплачет и легко успокоится, не требует слишком настойчиво, меньше ломает, рвет, портит.
– Дай – не протестует.
– Надень, возьми, сними, съешь – подчиняется.
Две сценки:
Ребенок не голоден, но на блюдечке осталась ложка каши, значит, должен доесть, коли- чество назначено врачом. Нехотя открывает рот, долго и лениво жует, медленно и с усилием глотает.
Другой, тоже не голодный, стискивает зубы, энергично мотает головой, отталкивает,
выплевывает, защищается.
А воспитание?
Судить о данном ребенке по двум диаметрально противоположным типам детей – это говорить о воде на основании свойств кипятка и льда. Шкала – сто градусов, где же мы поместим свое дитя? Но мать может знать, что врожденное, а что с трудом выработанное,
и обязана помнить, что все, что достигнуто дрессировкой, нажимом, насилием, непрочно,
неверно и ненадежно. И если податливый, «хороший» ребенок делается вдруг непослушным и строптивым, не надо сердиться на то, что ребенок есть то, что он есть.
Ребенок есть то, что он есть
Крестьянин, чей взор устремлен на небо и землю – сам плод и продукт земли, –
знает предел человеческой власти. Быстрая, ленивая, пугливая, норовистая лошадь, ноская курица, молочная корова, урожайная и неурожайная почва, дождливое лето, зима без снега –
всюду встречает он что-то, что можно слегка изменить или изрядно подправить надзором,
тяжким трудом, кнутом.
А бывает, что и никак не сладишь.
У горожанина слишком высокое понятие о человеческой мощи. Картофель не уро- дился, но достать можно, надо только заплатить подороже. Зима – надевает шубу, дождь –
калоши, засуха – поливают улицы, чтобы не было пыли.
Все можно купить, всякому горю помочь. Ребенок бледен – врач, плохо учится – репе- титор. А книжка, поясняя, что надо делать, создает иллюзию, что можно всего добиться.
Ну как тут поверить, что ребенок должен быть тем, что он есть, что, как говорят фран- цузы, экзематика
12
можно выбелить, но не вылечить?
Я хочу раскормить худого ребенка, я делаю это постепенно, осторожно, и – удалось:
килограмм веса завоеван.
Но достаточно небольшого недомогания, насморка, не вовремя данной груши, и паци- ент теряет эти с трудом добытые два фунта.
12
Речь идет о человеке, больном экземой, хроническим заболеванием, которое характеризуется зудом и разнообраз- ными высыпаниями на любых участках кожи.

Я. Корчак. «Как любить ребенка»
44
Летние колонии для детей бедняков. Солнце, лес, река; ребята впитывают веселье, доб- роту, приличные манеры.
Вчера – маленький дикарь, сегодня он – симпатичный участник игр. Забит, пуглив,
туп – через неделю смел, жив, полон инициативы и песен. Здесь перемена с часу на час, там с недели на неделю; кое-где никакой. Это не чудо и не отсутствие чуда; есть только то, что было и ждало, а чего не было, того и нет.
Учу недоразвитого ребенка: два пальца, две пуговицы, две спички, две монеты – «два».
Он уже считает до пяти. Но измени порядок слов, интонацию, жест – и опять не знает, не умеет.
Ребенок с пороком сердца: смирный, медлительные движения, речь, даже смех. Зады- хается, каждое движение поживее для него – кашель, страдание, боль. Он должен быть таким.
Материнство облагораживает женщину, когда она отказывается, отрекается, жертвует;
и деморализует, когда, прикрываясь мнимым благом ребенка, отдает его на растерзание сво- ему тщеславию, вкусам и страстям.
Мой ребенок – это моя собственность, мой раб, моя комнатная собачка. Я щекочу его за ухом, глажу по спинке, нацепив бант, веду на прогулку, дрессирую, чтобы был смышлен и вежлив, а надоест мне: «Иди поиграй. Иди позанимайся. Спать пора!»
Говорят, лечение истерии заключается в этом: «Вы утверждаете, что вы петух? Ну и оставайтесь им, только не пойте».
13
– Ты вспыльчив, – говорю я мальчику. – Ладно, дерись, только не слишком больно,
злись, но только раз в день.
Если хотите, в этой одной фразе я изложил весь педагогический метод, которым я поль- зуюсь. Видишь этого мальчишку, как он носится, крича во все горло, и барахтается в песке?
Он будет когда-нибудь знаменитым химиком и сделает открытия, которые принесут ему ува- жение, высокий пост, состояние. Да-да, вдруг между гулянкой и балом вертопрах одумается,
запрется в своей лаборатории и выйдет ученым. Кто бы мог ожидать?
Видишь другого, как равнодушно следит сонным взглядом за игрой сверстников? Зев- нул, встал, – может, подойдет к разыгравшейся ребятне? Нет, опять сел. И он станет знаме- нитым химиком и сделает открытия. Чудеса: кто бы мог предполагать?
Нет, ни маленький сорванец, ни соня не будут учеными. Один станет учителем физ- культуры, а другой почтовым служащим.
Это преходящая мода, ошибка, неразумие, что все невыдающееся кажется нам неудав- шимся, малоценным.
Искры бессмертия
Мы болеем бессмертием. Кто не дорос до памятника на площади, хочет иметь хотя бы переулок своего имени – дарственную запись на вечные времена. Если не четыре столбца посмертно, то хотя бы упоминание в тексте: «Принимал деятельное участие… Оставил сожаление о себе в широких общественных кругах».
Улицы, больницы, приюты носили когда-то имена святых патронов, и это имело смысл;
позже – монархов, это было знамением времени; нынче – ученых и артистов, и в этом нет никакого смысла. Уже воздвигаются памятники идеям и безымянным героям – тем, у кого нет памятника.
13
Bы утверждаете, что вы петух? Ну и оставайтесь им, только не пойте. Фраза, приписывается Фрейду, разработавшему новый для времени Я. Корчака метод лечения истерии.

Я. Корчак. «Как любить ребенка»
45
Ребенок не лотерейный билет, на который должен пасть выигрыш в виде портрета в зале магистратуры или бюста в фойе театра. В каждом есть своя искра, которая может зажи- гать костры счастья и истины, и в каком-нибудь десятом поколении, быть может, заполыхает он пожаром гения и спалит род свой, одарив человечество светом нового солнца.
Ребенок не почва, вспаханная наследственностью под посев жизни; мы можем лишь содействовать росту того, что дает буйные побеги еще до первого его вздоха.
Известность нужна новым сортам табака и новым маркам вина, но не людям.
Стало быть, фатум наследственности, абсолютная предопределенность, банкротство медицины, педагогики? Фраза мечет молнии.
Я назвал ребенка сплошь исписанным пергаментом, уже засеянной землей? Отбросим сравнения, они вводят в заблуждение.
Существуют случаи, когда при современном уровне знаний мы бываем бессильны.
Сегодня их меньше, чем вчера, но они существуют. Существуют случаи, когда в современ- ных условиях жизни мы бываем беспомощны. Этих несколько меньше.
Вот ребенок, которому самое горячее желание добра и самые упорные старания дадут мало.
А вот другой, которому дали бы много, да мешают условия. Одному деревня, горы,
море дадут немного, другому и помогли бы, да мы не можем их ему предоставить.
Когда мы встречаем ребенка, гибнущего из-за недостатка ухода, воздуха и одежды, мы не виним родителей. Когда мы видим ребенка, которого калечат излишней заботой, пере- кармливают, перегревают, оберегая от мнимых опасностей, мы склонны винить мать, нам кажется, что беде легко помочь, было бы желание понять. Нет, нужно очень большое муже- ство, чтобы действием, а не бесплодной критикой оказать сопротивление нормам поведения,
обязательного для данного класса или прослойки. Если там мать не может умыть ребенка и вытереть ему нос, здесь не может позволить ходить чумазым и в худых башмаках. Если там со слезами забирает из школы и отдает в учение к мастеру, здесь с равно мучительным чувством должна посылать в школу.
– Пропадет мой парнишка без школы, – говорит одна, отнимая книжку.
– Испортят мне моего ребенка в школе, – говорит другая, покупая новые полпуда учеб-
ников.
Врожденное – приобретенное
Для широких кругов общества наследственность является фактом, который заслоняет собой все встречающиеся исключения, для науки – это проблема, находящаяся в стадии изу- чения. Существует обширная литература, стремящаяся решить один лишь вопрос: рожда- ется ли ребенок туберкулезных родителей уже больным, только с предрасположением или заражается после рождения?
Принимали ли вы во внимание, когда думали о наследственности, следующие простые факты: что, кроме передачи по наследству болезней, существует передача по наследству крепкого здоровья, что братья и сестры не являются братьями и сестрами по полученным ими плюсам и минусам, запасам здоровья и его изъянам? Не принимали? А должны были и обязаны были принимать. Первого ребенка рожают здоровые родители; второй будет уже ребенком сифилитиков, если родители заболели этой болезнью; третий – ребенком сифили- тиков-туберкулезников, если родители заразились еще и туберкулезом. В этом отношении эти трое детей – чужие друг другу люди: не отягощенный тяжелой наследственностью, отя- гощенный, дважды отягощенный тяжелой наследственностью. И наоборот, больной отец вылечился, и из двоих детей этого отца первый ребенок – больного родителя, второй – здо- рового.

Я. Корчак. «Как любить ребенка»
46
Потому ли ребенок нервный, что рожден нервными родителями, или потому, что вос- питан ими? Где граница между невропатичностью и утонченностью психической конститу- ции – наследственной одухотворенностью?
Рожает ли отец-гуляка расточителя-сына или заражает своим примером?
«Скажи мне, кто тебя породил, и я скажу, кто ты» – но не всегда.
«Скажи мне, кто тебя воспитал, и я скажу, кто ты» – и это не так.
Отчего у здоровых родителей бывает слабое потомство?
Отчего в порядочной семье вырастает подлец? Отчего в заурядной семье появляется знаменитый потомок?
Среда
Кроме законов наследственности, надо параллельно изучать воспитывающую среду,
тогда, может быть, не одна загадка найдет свое разрешение.
Воспитывающей средой я называю тот дух, который царит в семье: отдельные члены семьи не могут занимать по отношению к нему произвольной позиции. Этот руководящий дух подчиняет и не терпит сопротивления.
Догматическая среда.
Традиция, авторитет, обряд, веление как абсолютный закон, необходимость как жиз- ненный императив. Дисциплина, порядок и добросовестность. Серьезность, душевное рав- новесие и ясность, вытекающая из твердости, ощущения прочности и устойчивости, уверен- ности в себе, в своей правоте. Самоограничение, самопреодоление, труд как закон, высокая нравственность как навык. Благоразумие, доходящее до пассивности, одностороннего неза- мечания прав и правд, которые не стали традицией, не освятил авторитет, не закрепил меха- нически шаблон поступков.
Если уверенность в себе не перейдет в своеволие, а простота в грубость, эта плодород- ная воспитывающая среда либо сломает чуждого ей духом ребенка, либо изваяет воистину прекрасного человека, который будет уважать суровых наставников, ибо они не тешились им, а вели тяжелым путем к ясно начертанной цели.
Неблагоприятные условия, ущемление физических потребностей не меняют духов- ного существа среды. Прилежание переходит в истовый труд, спокойствие – в отрешенность человека, ожесточившегося в стремлении устоять; иногда робость и смирение, всегда созна- ние своей правоты и надежда. И апатия, и энергия здесь не слабость, а сила, которую тщетно пытается одолеть чужая злая воля.
Догматом могут быть земля, костел, отчизна, добродетель и грех; могут быть наука,
общественно-политическая работа, богатство, борьба, а также Бог – Бог как герой, божок или кукла. Не во что, а как веришь.
Идейная среда.
Сила ее не в твердости духа, а в полете, порыве, движении. Здесь не работаешь, а радостно вершишь. Творишь сам, не дожидаясь. Нет повеления – есть добрая воля. Нет догм – есть проблемы. Нет благоразумия – есть жар души, энтузиазм. Сдерживающим нача- лом здесь – отвращение к грязи, моральный эстетизм. Бывает, здесь временами ненавидят, но никогда не презирают. Терпимость тут не половинчатость убеждений, а уважение к челове- ческой мысли, радость, что свободная мысль парит на разных уровнях и в разных направле- ниях – сталкиваясь, снижая полет и взмывая – наполняет собой просторы. Отважный сам, ты жадно ловишь отзвуки чужих молотов и с любопытством ждешь завтрашнего дня, его новых восторгов, недоумений, знаний, заблуждений, борьбы, сомнений, утверждений и отрицаний.

Я. Корчак. «Как любить ребенка»
47
Если догматическая среда способствует воспитанию пассивного ребенка, то идейная –
хорошая почва под посев активных детей. Я полагаю, корни многих неприятных сюрпризов в том, что одному дают десять высеченных на камне заповедей, когда он хочет сам выжечь их жаром своего сердца в своей груди, а другого неволят искать истины, которые он должен получать готовыми. Этого можно не увидеть, если подходить к ребенку с «Я из тебя сделаю человека», а не с пытливым: «Каким ты можешь быть, человек?»
Среда безмятежного потребления.
У меня есть столько, сколько надо, – а значит, мало, если я ремесленник или чиновник,
или много, если я владелец обширных поместий. И я хочу быть тем, кто я есть, а значит,
мастером, начальником станции, адвокатом, писателем. Работа для меня не служение чему- то, не место в жизни, не самоцель, а средство для обеспечения себе удобств, желательных условий.
Душевный покой, беззаботность, чувствительность, приветливость, доброта, трезво- сти сколько надо, самосознание, какое добывается без труда.
Нет упорства ни в желании сохранить, продержаться, ни в стремлении достичь, найти.
Ребенок живет в атмосфере внутреннего благополучия и ленивой консервативной привычки, снисходительности к современным течениям, среди привлекательной простоты.
Здесь он может быть всем, чем хочет: сам – из книжек, бесед, встреч и жизненных впечат- лений – ткет себе основу мировоззрения, сам выбирает путь.
Добавлю: взаимная любовь родителей. Редко ребенок чувствует ее отсутствие, когда ее нет, но жадно впитывает ее, когда она есть.
«Папа на маму сердится, мама с папой не разговаривает, мама плакала, а папа как хлоп- нет дверью» – это туча, которая застилает небесную синеву и сковывает ледяной тишиной радостный гомон детской.
Я сказал во вступлении: «Велеть кому-нибудь дать тебе, матери, готовые мысли – это поручить чужой женщине родить твое дитя».
Может, не один из вас подумал: «А мужчина? Разве не чужая женщина рожает его ребенка?» Нет: любимая, не чужая.
Среда внешнего лоска и карьеры.
Опять выступает упорство, но оно вызвано к жизни холодным расчетом, а не духов- ными потребностями. Ибо нет здесь места для полноты содержания, есть одна лукавая форма – искусная эксплуатация чуждых ценностей, приукрашивание зияющей пустоты.
Лозунги, на которых можно заработать. Этикет, которому надо покоряться. Не достоинства, а ловкая самореклама. Жизнь не как труд и отдых, а вынюхивание и обхаживание. Ненасытное тщеславие, хищность, недовольство, высокомерие и раболепие, зависть, злоба, злорадство.
Здесь детей и не любят, и не воспитывают, здесь их только оценивают, теряют на них или зарабатывают, покупают и продают. Поклон, улыбка, пожатие руки – ясное дело, все здесь подсчитано: и брак, и плодовитость. Добывается деньгами, повышением в чине, орде- ном, связями в высших сферах.
Если в подобной среде вырастает нечто положительное, это лишь видимость, лишь более искусная игра, точнее, пригнанная маска. Однако и в среде распада и гангрены, в муках и душевном раздвоении вырастает иногда пресловутая «жемчужина в навозной куче». Такие случаи показывают, что наряду с общепризнанным законом о влиянии воспитания суще- ствует и другой – закон антитезы. Мы видим проявление этого закона, когда у скряги вырас- тает расточитель, у безбожника – человек богобоязненный, у труса – герой, чего нельзя одно- сторонне объяснять одной «наследственностью».

Я. Корчак. «Как любить ребенка»
48
В законе антитезы выступает сила противопоставления себя внушениям, исходящим из разных источников и осуществляемым разными способами. Это защитный механизм сопро- тивления и самообороны, в некотором роде инстинкт самосохранения духовного склада,
чуткий, действующий автоматически.
Если морализаторство уже достаточно дискредитировано, то влияние примера, среды пользуется в воспитании полным доверием. Отчего тогда это влияние так часто подводит?
Спрашиваю: почему ребенок, услышав ругательное слово, старается его повторить вопреки запретам, а и уступив угрозам, хранит в памяти?
Где источник этой с виду злой воли, когда ребенок упорствует, хотя мог бы легко усту- пить?
– Надень пальто.
Нет, хочет идти без пальто.
– Надень розовое платье.
А ей как раз хочется голубое.
Не настаиваешь – послушается, станешь настаивать, просить или угрожать – заарта- чится и уступит лишь по принуждению.