Клюев Е. В. - Теория литературы абсурда - 2000. Евгений Васильевич Клюев Теория литературы абсурда
 Скачать 0.57 Mb.
| Образовательный портал Как узнать результаты егэ Стихи про летний лагерь 3агадки для детей |
| 1 ……………………………………… Все имущество его В чаще леса одного! Все имущество его То есть Джони-Бони-Бо, То есть Джони-Бони-Бо. 2 ……………………………………………… «Это Леди Джингли-Джонс Взобралась на низкий плёс, Это Леди Джингли-Джонс!» – Молвил Джони-Бони-Бо, Молвил Джони-Бони-Бо. 3 …………………………………………… Остров дики лес стеной! Станьте-ка моей женой, Дайте-ка мне рай земной Молвил Джони-Бони-Бо, Молвил Джони-Бони-Бо. 4 ……………………………………… Пригодятся Вам весьма Плюс моллюски задарма! Плюс от Вася без ума Молвил Джони-Бони-Бо, Молвил Джони-Бони-Бо. < Проливает Леди слёзы, Взгромоздясь на гребень плёса, Курам насмех эти слёзы Из-за Джони-Бони-Бо, Из-за Джони-Бони-Бо! Надеюсь, читатель поверит на слово, что в частях 5–9, пропущенных из экономии места и времени, схема повторов и сами повторы последовательно сохраняются Эдвардом Лиром. Даже на приведенных примерах легко увидеть, что стабильно воспроизводящийся рефрен в каждой очередной строфе предваряется, так сказать, частным рефреном, или внутренним рефреном строфы. Вообще говоря, количество пустой породы в Сватовстве Джони-Бони-Бо» превышает просто все мыслимые нормы убери из текста повторы – он сократился бы на две трети И речь идет не только о случаях идентифицированных повторов вся структура текста пронизана и множеством других, мелких рефренов и рефренообразных конструкций. Например, конструкции «Пол-свечи и пол-кровати, и кувшин – без ручки, кстати Там, где берег Коромандель», «И от тыкв желтым желто последовательно кочуют из строфы в строфу. Да и сама по себе целая строфа покоится на многочисленных повторах. Ср. хотя бы одну (произвольно взятую) строфу: 5 Плача, Леди отвечала, Руки заломив с мольбой: «Слишком поздно И к тому ж… Мистер Джони-Бони-Бо, Вы милы мне чрезвычайно Но легко ль начать сначала, Если в Англии – мой муж? Слишком поздно, и к тому ж Где-то в Англии – мой муж, Мистер Джони-Бони-Бо, Мистер Джони-Бони-Бо! А в стихотворении Метла, Лопата, Ухвати Щипцы» рефреном служит и вовсе пустая структура динь-да- дон, тра-ла-ла – вместе с последующей легко варьирующейся строкой: 1 ……………………………………………………………… Мисс Лопата надела свой черный наряд, Синий – Миссис Метла (плюс чепцы). Динь-да-дон, тра-ла-ла! Что за песня была! 2 ……………………………………………………………………. Как Ваш носик блестящ, как головка кругла, Вы тонки и легки, как стрела! Динь-да-дон, тра-ла-ла! Чем Вам песнь немила Можно ль быть столь жестокой, Богиня-Метла, — Пусть даже Вы вся в голубом! Динь-да-дон, тра-ла-ла! Вы неправы, Метла! 4 ……………………………………………………………. Но, несясь на рысях, стали так или сяк Все счастливы вместе опять. Динь-да-дон, тра-ла-ла! Вот такие дела. Пожалуй, нет больше смысла приводить примеры рефренов они есть в каждом из перечисленных в общем списке стихотворений. Особняком стоят, вроде бы, лишь Новые одеяния» и Как мило знать Мистера Лира. Однако и их исключительность только кажущаяся. Оба стихотворения строятся в соответствии с риторической фигурой, известной поэтике как параллелизм, то есть опять же структурный повтор, – так что едва ли есть смысл обособлять их от прочих. Вот, скажем, как выглядит дважды целиком (с вариациями) воспроизводящийся период из Новых одеяний перед нами первая презентация одеяний Некоего Старика – вовремя второй презентации одеяния эти чуть лине в той же (уже однажды названной) последовательности начинают поедаться напавшим на Некоего Старика зверьем Убор головной был Буханкой Ржаной (Голова помещалась в дыре сквозной). Рубашку скроил он из Дохлых Мышей И не было ткани теплей и нежней. Из Кролика – Трусики и Башмаки, Из Кожи – но чьей неизвестно – Чулки, Штаны и Жилет – из Свиных Отбивных (С Застежками из Шоколада на них!); Пиджак из Блинов был Вареньем украшен, Ремень из Бисквита на редкость изящен; А от бурь и ненастья надежной защитой Был Плащ, из Капустных Листочков пошитый. Перед нами не только грамматический, но и лексический (учитывая воспроизводимость объектов, атак- же логический (учитывая то, что философы называют параллелизмом мыслительных структур) параллелизм. Итак обстоит дело в большинстве стихотворений правда, в исключительно редких случаях используется лишь какой-то один из видов параллелизма так, в Как мило знать Мистера Лира это прежде всего логический параллелизм – параллелизм схемы представления личности общая характеристика, внешность, привычки, занятия. Обращает на себя внимание также и инвариантность номинаций (тоже один из сильных видов повтора, принятых в анализируемых текстах. Раз употребленная номинация уже не варьируется, будучи постоянным маркером героя, местности и т. п. Среди наиболее частых номинаций отметим хотя бы: рефренообразные топонимы (the Coast имена собственные (Mr. прозвища (Mr. Daddy и мн. др. Результатом использования этого приема (на языке лингвистической прагматики он называется однотипная кросс-референция, или отсутствие номинативных подмен) оказываются своего рода стабильные лексические блоки, опять же призванные придать тексту внешний порядок при внутренней беспорядочности Что же касается сугубо стихотворной фактуры (этот вопрос, как ив случае с Охотой на Снарка» мы намеренно затрагиваем в конце анализа, хотя искушение начать с него было чрезвычайно большим именно с этого ведь обычно начинают (и правильно, кстати, делают) те, кто пытается проникнуть в форму художественного целого, то перед нами во всех случаях классические английские стихотворные размеры с рифмованными клаузулами (тип рифмовки чаще всего смежная и перекрестная) и обильными внутренними рифмами. Несколько примеров, просто для порядка, Ding-a-dong, Ding-a- dong…» «Ding-a-dong! Ding-a-dong! If you're pleased with my song…» «And my legs are so long – Ding-a-dong! Ding-a-dong!» (The Broom, the Shovel, the Poker and the Tongs, p. 47, 48) «By way of a hut, he'd a leaf of Brown Bread…» (The New Vestments, p. Особо следует оговорить структурную организацию «Чепухового алфавита – как уже говорилось ранее в примечаниях, излюбленного жанра абсурдистов алфавитов такого плана в х годах насчитывалось десятки. Естественно, что для поэзии абсурда алфавит – идеальная форма. Строгий и заранее известный читателям (во всяком случае, взрослым, но и детям, уже знакомым с буквами, однако еще не научившихся читать) порядок следования равновеликих частей небольшого объема – что еще нужно Эту форму можно набивать чем угодно она выдержит и переживет любое безумие, оказывая достойное сопротивление какому угодно хаосу К тому жене надо думать о том, чтобы связывать части части связаны изначально (и не нами, более того – смена частей тоже формальна, ибо это смена буква уж рефрены (хотя бы только анафорического свойства) заданы и подавно в каждой части должно быть, по крайней мере несколько слов, начинающихся на одну и туже букву Причем предметы, поименованные соответствующими словами, сами собой расположатся параллельно – во всяком случае, логически параллельно Так сказать, свободной инициативе художника – в области формы – практически не остается места, а абсурдисту только того и надо Твердая форма для него – залог того, что вобла- сти содержания руки развязаны полностью есть, что называется, где разгуляться. В интересующем нас сейчас алфавите Эдварда Лира царит просто аптечный порядок мало того, что «природные возможности алфавита использованы полностью, – введено еще и множество дополнительных упорядочивающих средств». Так, каждая новая буква вводится стабильно воспроизводимой структурой «A was…», «B was…», А была, Б была, В была и т. д. по всему алфавиту, переведенному нами как в формах настоящего времени (в основном из-за стремления убрать родовой признак слова буква (ж.р.): для английского языка задача такая, само собой, ирре- левантна), таки в формах прошедшего времени (там, где этого трудно было избежать ритмически). Ср.: А – это Арка моста: Под ней портних толпа Жила и шила из холста Сто галстуков для Па. Б – Белая Бутыль, Раздутая как шар: Па наливал в нее питье И залпом осушал. В был Воришка он Стащил бифштекс – с тех пор Па все ворчал Кошмарный тип! Он жулик. этот Вор!» и т. д. Сильное упорядочивающее средство (из дополнительных, введенное Эдвардом Лиром – второй (после компонента собственно «буква»)регулярный компонент структуры алфавита это Па (отец рассказчика с очевидностью, ребёнка). Это он, «Па», вступает в причудливые отношения с каждой очередной буквой, совершая при этом массу глупостей, «цитируемых» ребенком на полном серьёзе человека, уважающего возраст. Такой сквозной герой, возникающий где ожидали, вне всякого сомнения, есть сильное цементирующее средство для и без того железобетонной конструкции алфавита. Однако это еще не всё. Эдвард Лир не ограничивается природными и искусственно внедренными» свойствами и маркерами структуры алфавита. Кал- фавиту дается некий довесок – в виде своего рода «урока на закрепление пройденного материала каждая буква алфавита воспроизводится в этом довеске еще рази, естественно, реферирует к себе же самой, уже названной в, так сказать, основной части (эффект удвоения. Конструкция становится зеркаль- ной. «Довесок» представляет собой историю о том, как одна из букв, А, разодрав руку о сук, принимает в виде советов первую медицинскую помощь поочередно от каждой следующей (опять же в строгом соответствии с алфавитом) буквы – при этом понятно, что советы на фоне повторяющейся и уже более чем знакомой структуры – носят совершенно абсурдный характер. Да и роль букв – безо всякого предупреждения со стороны автора – меняется вдруг разительно: теперь это не буквы (как это было впервой части, а персонифицированные сущности понятное дело, такая грубая подтасовка остается нами как бы и незамеченной, и виной тому – ригидные рамки структуры, из которой не выпрыгнешь! Данная часть к тому же еще и целиком оформлена как параллелизм лексический, грамматический и логический, мало того – зарифмована, что называется «вдоль и поперек (концевые и внутренние рифмы), являя собой образец навеки сбалансированной конструкции, которую мы – для наглядности – приводим: А, руку разодрав о сук, вдруг закричала «Ай!», Б: Ох, Бедняжка Ох, мой друг, уймись, не причитай!», В: Я возьму Виолончель, утешу – лишь позволь!», Г: Только Грушевый кисель и сливки снимут боль», Д: Доктор Доктор нужен ей он даст покой руке», Е: Лишь Еда спасет, ей-ей: яйцо на молоке «Ёрш зажаренный пойдёт: держу пари, пойдёт!», Ж: И Желе на бутерброд… нет, с ложки – прямо в рот!», З: Зелень в дозах небольших салат или укроп», И: Лечат Иглами ушиб – ил д кладут на лоб», Й: Только Йод Один лишь Йод от всяких лечит бед», К: Кенгуру. Пусть подойдёт – и пусть он даст совет», Л: Лампу Отойдите прочь Подать горячий чай!», М: «М-да… Морошку истолочь – и дать. И вся печаль!», Н: Нет, и нет, и нет, и нет Её спасет Нуга», О: Можно просто дать Омлет – и вся вам недолга», П: Чуть Поэзии она – так развивает мысль!», Р: Рюмку доброго вина и пару дохлых крыс!», С: Спойте Соло кто-нибудь: так веселей страдать», Т: «Тю-ю… Турнепса раздобудь нарезать и подать!», У: Два Ушата с кипятком на рану вылить ей!», Ф: И Форель. Но дело в том, что с запахом форель», Х: Хорошо б давать ей Хрен, по ХХ ложек в час», Ц: Нет, Цикорий дать взамен уж он бы точно спас!», Ч: Чашку кофе ей – и пусть сыграет в «чур-меня», Ш: Шапку дайте ей боюсь, прохлада ей вредна», Щ: Нет, Щавель – и только так Ну, может быть, Щенка!» (…хотел вмешаться Ъ, ноне придумал как, Ы, ничего не говоря, вздохнула громче всех, а Ь надулся зря – и получился смех), Я так сказала: «Вот сюда – влезай, моя отрада! Тут Ящик нужно два гвоздя И всё, моя отрада! Мы заколотим в нем тебя И больше слов не надо!» Понятно, что в схему, организованную в такой степени, можно вложить практически любое содержание Глава Стихотворный абсурд лимерики Лимерики (limerics) – особая группа произведений стихотворного абсурда малых форм это отдельный литературный жанр (или то, что в поэтике именуется твердой формой стиха, в силу своей относительной суверенности и рассматриваемый как особая рубрика. Структура лимерика, традиционного английского стихотворения, не менее – а точнее говоря, даже еще более! – канонична, чем алфавит. Тот, кто прочел хотя бы один лимерик в своей жизни, узнает следующий по первому же предъявлению как особым образом рифмованную пятистишную композицию – всегда одну и туже ритмически. Ср. (все лимерики тоже даются в наших переводах): Вот вам Старец Почтенный из Честера: Детки в Старца палят из винчестера Или целыми днями по башке бью камнями, Что не нравится Старцу из Честера. Вот вам Леди из города Бьютт. Почему ее не изобьют, Раз свинье у корыта исполняет сюиты Филантропка из города Бьютт! Вот вам Старец из города Уокинг: То, что делает он, просто шокинг! Он сидит на бугре в огромадном ведре, Полоумный из города Уокинг. Признанным мастером лимерика тоже был Эдвард Лир: недаром даже одна из остроумных, но, к сожалению, не выдерживающих критики версий происхождения слова «лимерик» предполагает, что самоназвание имеет отношение к Эдварду Лиру. Дескать, ли- мерик» как название по сути своей сочетание имени поэта с обозначением его профессии «Lear + Вот как высказывается о жанре НМ. Демурова: «…лимерики – короткие, известные с давних пор песенки, происхождение которых по традиции связывают с ирландским городом Лимериком. Там, якобы, пели их многие десятилетия вовремя традиционных застолий. Поначалу песни, распеваемые веселыми лимерикскими бражниками, заканчивались приглашением приехать в их родной город, won't you come up, come all the way up, Come all the way up to Позже бражники сократили свои песни до пяти строки стали наперебой импровизировать их вовремя застолий, состязаясь в выразительности и остроумии. Форма лимериков была строго закреплена они состояли из пяти стоп анапестом, рифмующихся по схеме аабба, причем строки с рифмой а были трехстопные, ас рифмой б – двухстопные. Первая строка всегда начиналась словами was a young man а заканчивалась названием города, деревни или страны, с которыми потоми рифмуются вторая и последняя строка ( young могло варьироваться с old, man – си проч. Лимерики рассказывали о каком- нибудь событии, обязательно веселом или маловероятном, или высмеивали присутствующих и знакомых. Лир, конечно, знал эти шутливые песенки, сохраненные устной традицией некоторые из них были изданы в 1820–21 годах издательством Маршалла». Из этой цитаты следуют два принципиально важных для нас положения. Во-первых, то, согласно которому лимерик как жанр имеет фольклорное происхождение и, стало быть, несет на себе некоторые обязательства от природы. Во-вторых, мысль об обязательствах благоприобретенных, которые данный жанр тоже берет на себя – будучи теперь уже произведением литературы, да еще литературы абсурда Фольклор как среда, порождающая лимерик, заслуживал бы специального внимания, если бы данное исследование не было посвящено прежде всего английскому классическому абсурду. Чрезвычайно соблазнительно было бы доказать (видимо, легко доказуемую!) гипотезу, в соответствии с которой едва лине любое произведение фольклора (безразлично, о фольклоре какой страны мы говорим) есть произведение, прежде всего абсурдно ориентированное. Истоки литературы абсурда, таким образом, – как, может быть, никакой другой литературы, – следует искать в фольклоре. И вовсе не потому, что фольклор содержит зачатки любых будущих жанров (такая мысль не представляет никакого теоретического интереса, но потому, что сама по себе область фольклора есть по преимуществу область абсурда. Мы хорошо отдаем себе отчет в неосторожности последней формулировки, однако осторожность не соблюдена в высшей степени сознательно мы действительно убеждены в том, что изучение фольклора, осуществляемое со времен возникновения филологических наук, идет по одному из боковых путей. Сколько бы ни говорили исследователи о поэтической природе фольклора (кстати слово поэтическая в этом отношении чрезвычайно удобно у него нет фиксированного литературоведческого значения, сами же они продолжают изучать его прежде всего как памятник истории, а не как памятник литературы. Между тем при возвращении к фольклору как области искусства мы действительно могли бы увидеть в нем то, чего так упорно стараемся не замечать или что так упорно стараемся списывать на особенности устной формы бытования памятников фольклора, на забывчивость информантов, на миграции сюжетов и образов и прочие дефекты коммуникации». На самом деле дефектов этих, может быть, и не так много, как нам кажется, а память народа не так дырява, как нам хочется. И обильные логические несуразности, которыми пестрят фольклорные тексты, суть не лакуны, оставшиеся после навсегда потерянных звеньев, но вполне продуманные и тщательно сохраненные именно в силу своей продуктивности приемы построения художественной композиции. Ведь стой же легкостью, с которой мы предполагаем, что фрагмент потерян, мы могли бы и предположить, что в принципе никто не мешал ни одному из носителей фольклора при желании самочинно заполнить любую лакуну, которая ему мешала бы или просто не нравилась Трудно ждать от обычного носителя фольклора эстетически бережного отношения к преданию дескать, сохраню-ка я текст в первозданной чистоте со всеми присущими ему достоинствами и недостатками (в частности, в виде лакун, – это не позиция носителя фольклора, но позиция культиватора исследователя собирателя устного народного творчества. И позиция эта очень напоминает позицию антиквара, полагающего, что вот эта ваза с отбитым дном прекрасна еще и потому, что у нее отбито дно Едва ли такое «эстетическое пижонство могло быть присуще носителям фольклора. Отбитое дно ими либо не замечалось вовсе, либо не вызывало у них недоразумений (т. е. им было понятно, почему дно должно было быть отбито). Иными словами, несуразности следовало бы, видимо, квалифицировать не «археологически» (утраты, а эстетически (приемы) – в этом случае гораздо понятнее стала бы и литературная функция абсурда направления, сохраняющего первичную природу искусства, со временем все более приносимого в жертву обществу. Искусства, которое не требовалось понимать умом, ибо во-первых, оно апеллирует к более глубоким структурам личности, а во-вторых, любые попытки такого понимания – и прежде всего понимания произведений фольклора – приводят к очевидному фиаско. Это фиаско уже было продемонстрировано нами в книге Между двух стульев при педантич- но-скрупулезном анализе сказки Курочка Ряба здравый смысл заходит в тупик, когда мы пытаемся разобраться, о чем же, бишь, в этой сказке идет речь. «Одному моему знакомому очень не нравилась сказка Курочка Ряба. Он не понимал ее Поступки героев этой сказки казались ему дикими выходками. Рассуждал он примерно так. «Жили себе дед да баба. Была у них курочка ряба – это нормально деды и бабы действительно живут на свете, и у них обычно водится какая-нибудь живность. Снесла курочка яичко – яичко непростое, а золотое – что же, предположим. Примем это как допущение… А вот дальше… Дальше начинаются совершенно немотивированные действия героев. Посудите сами Дед бил, бил – не разбил». Зачем, спрашивается, он это яичко бил, если понял, что оно золотое Золотые яйца не бьются каждому ясно. Баба била, била – не разбила экая глупая баба Мало ей, что яйцо золотое, так ее и печальный пример деда нив чем не убедил… Идем дальше Мышка бежала, хвостиком махнула – яичко упало и разбилось. Как же оно, интересно, разбилось, когда золотые яйца (см. выше) не бьются Ладно, примем это как второе допущение. Но что ж потом? А потом – Плачет дед. С чего бы это? Ведь за минуту до разбиения яйца мышью сам он стремился к тому же результату Очень непоследовательный получается дед… Или этот дед настолько мелочен, что ему важно, кто именно разбил яйцо Непонятно. «Плачет баба – опять же глупая баба! Механически повторяет все, что делает дед. «А курочка кудахчет Не плачь, дед Стоп Если курочка ряба умеет говорить, то почему же раньше она молча следила за бессмысленными поступками деда и бабы, почему не возмутилась, не объяснила ситуации? Подозрительная курица… Так вот, она говорит: «Не плачь, дед, не плачь, баба, снесу я вам яичко другое – не золотое, а простое Тоже мне, утешение: плакали-то они о золотом И вообще будь яичко с самого начала простым, никакой трагедии не произошло бы дед благополучно разбил бы его с первого раза без посторонней помощи. И даже баба бы разбила. Нона этом сказка кончается. Что же это за сказка такая? А вот представим себе: «Жили себе дед да баба. Была у них курочка ряба. Снесла курочка яичко – яичко не простое, а золотое. Обрадовался дед. Обрадовалась баба. Взяли они яичко и понесли на рынок. И там за это золотое яичко продали им десять тысяч простых. Сто яичек они съели, а остальные протухли». …Чудная сказка Я дарю ее моему знакомому: пусть рассказывает своим внуками правнукам про оборотистых деда и бабу, а мыс вами давайте поставим перед собой вопрос что же все-таки делать с золотым яичком? Ответ на этот вопрос может быть только один: делать с золотым яичком нечего – и чтобы ни предприняли дед и баба, все одинаково нелепо, потому как для них золотое яичко – это привет из другой реальности. Это бабочка, залетевшая в комнату, где ей не выжить. Это персиковая косточка, брошенная в снег, где ничего не вырастет из нее. Это прекрасное стихотворение на неизвестном никому языке… «Дар напрасный, дар случайный. Всему – свое место. «Всему – свое место – таков, пожалуй, наиболее общий смысл, который можно извлечь из Курочки Рябы. Но вот что странно вне истории о золотом яичке, само по себе, суждение это никому ненужно. Представим себе такую ситуацию некто собрал вокруг себя слушателей, предложил им рассаживаться поудобнее и приготовиться слушать. И вот они расселись по местам, приготовились. Рассказчик раскрыл рот и произнес Всему – свое место. После этого он, может быть, сказал еще Спасибо за внимание. Все свободны. Слушатели встали и разошлись. Забавная ситуация… Теперь спросим себя какую информацию получили слушатели Да, пожалуй, никакой. Однако тоже суждение, добытое ими из сказки о Курочке Рябе самостоятельно – пусть и не сформулированное – имело бы гораздо большую ценность. Так рыбак подолгу сидит с удочкой у реки, вылавливая крохотного карасика, в то время как дома ждет его суп из судака. Так мальчишка взбирается на самую верхушку дерева за маленьким кислым яблочком, не обращая внимания на спелые плоды, упавшие на землю. И так бродим мы по дальним дорогам мира, чтобы в конце жизни понять, что значит родина, и вернуться к ней, – кружными путями все бродим и бродим по дальним дорогам…». И так действует абсурдный текст, – продолжим мы сейчас, – абсурдный текст, имеющий своими корнями прямо и непосредственно фольклор. Если попытаться воздействовать на абсурдный текст тем же аппаратом, который был только что пущен вход при анализе Курочки Рябы, абсурдный текст, подобно фольклорному, растаивает сам по себе или уничтожается нами… Вспомним уже цитированное высказывание Г.К. Честертона о кэрроллов- ских произведениях, которые нет нужды понимать его абсурд самоочевиден и более того, может полностью исчезнуть, если мы попытаемся это сделать. Теперь, после беглого анализа естественных связей между фольклором и абсурдом, мысль эта, как хотелось бы надеяться, зазвучала вполне конкретно. Второй аспект в поэтике лимерика, который было обещано обсудить, связан с налагаемыми им на художника «оковами». Действительно, кроме обязательств, которые лиме- рик, будучи фольклорным жанром, несет на себе от природы, существуют и обязательства от литературы. А вот они, в отличие от первых, имеют отношение сугубо и исключительно к области «формы». Одно из них – обязательство перед рифмой самое главное из литературных обязательств, как ни странно это покажется мы ведь давно уже привыкли к тому, что рифма в стихах – дело чуть лине само собой разумеющееся. Однако рифма рифме рознь – и та рифма, с которой мы имеем дело в лимерике, есть рифма особого – уникального – свойства. Может быть, даже настолько особого, что заслуживает отдельного исследования! Дело в том, что рифма в лимерике более чем жестко обусловлена тем топонимом (или именем, признаком, свойством, который лежит в основе данной композиции. Рифма в лимерике непросто точная по отношению к топониму – это рифма сама собой разумеющаяся. Переоценить значимость этого правила практически невозможно хотя бы частичное несоблюдение его, если и не разрушает лимерик. то переводит его в разряд литературных неудач. Рифма в лимерике должна с непреложностью вытекать из соответствующего топонима лимерик провоцируется, пускается вход именно этим топонимом. Рифма в лимерике – вроде тех детских рифм (типа Ля- гушка-Квакушка, Волк-Зубами Щёлк и под) которые на слуху у каждого ребенка и которые не могут быть ни отменены, ни изменены, будучи один рази навсегда найденными Так что топоним фактически и есть та причина – более того, единственная причина – в силу которой вообще пишется лимерик. Именно с ним, с топонимом, рифмуется Главная Странность, составляющая сущность каждого данного текста, – так что у читателя обязательно должно возникнуть впечатление, будто странность эта есть прямое следствие влияния на героя местности, в которой он проживает (имени, которое он носит, качества, которым он наделен, и т. д. если иметь ввиду «нетопонимические» лимерики). Кстати, именно поэтому лимерики так трудно переводить на другие языки переводчикам случается менять топоним на более подходящий в данной ситуации причем по причинам сугубо языковым. Тем, кто переводит лимерик, приходится выбирать, что сохранить топоним, с которым рифмуется Главная Странность, или Главную Странность, которую ведь в принципе, вроде бы, можно зарифмовать с другим топонимом В решении этого вопроса переводчики лимери- ков едины сохраняем Главную Странность и рифмуем с чем придется. Так, если в лимерике упомянута Prague (Прага, которая рифмуется Эдвардом Лиром сне- определенный, неуловимый, непостижимый was an old lady of Prague, Whose language was horribly vague…», то совершенно очевидно, что воспроизвести лиров- скую рифму невозможно в русском языке Прага рифмуется совсем с другими словами Значит, жертвуем Прагой и пишем лимерик типа: «Вот вам старая леди из Крыма, Чьи слова просто непостижимы) Заменить Прагу на Крым, вроде бы, не преступление какая разница, где именно живет леди, чьи слова просто непостижимы»? Правда, лимерик тут же перестает опознаваться – ивам никогда не найти нужный в лировском собрании лимериков… но, может быть, это и не такая уж беда. Есть большая беда она в том, что слово Крым не провоцирует слова непостижим стой же неизбежностью, с какой «Prague» провоцирует «vague». Это непросто точная рифма – это практически единственно возможная рифма. И мы отмечаем это вовсе не затем, чтобы воздать должное Эдварду Лиру как непревзойденному мастеру, но только и исключительно затем, чтобы обратить внимание на своего рода логику формы, с неизбежностью подсказывающую лишь одно правильное решение. Рифма в лимерике есть зеркало, в котором некая сущность точно отражает саму себя дело, разумеется, не в том, что Prague (например, как столица известной страны) тем или иным образом отвечает признаку, – конечно же, речи об этом не идет и объяснять связь между двумя данными словами таким образом значит делать непростительную натяжку поэтики, точная, глубокая и богатая рифма – типологические особенности рифмы тоже не принимаются во внимание. Речь фактически идет лишь об одном, а именно насколько продуктивно одно слово вызывает другое, являясь наиболее точной из возможных характеристик будущего персонажа по той же логике, по которой Стёпка должен оказываться растрёпкой, Ванька встанькой, а Наташка – какашкой (и по-другому быть  перейти в каталог файлов | Образовательный портал Как узнать результаты егэ Стихи про летний лагерь 3агадки для детей |