Клюев Е. В. - Теория литературы абсурда - 2000. Евгений Васильевич Клюев Теория литературы абсурда
 Скачать 0.57 Mb.
| Образовательный портал Как узнать результаты егэ Стихи про летний лагерь 3агадки для детей |
| тебя развлечь. Алиса поняла, что придется ей его выслушать Она села и грустно сказала Спасибо. Далее на всем протяжении чтения содержание стихов даже не приближается к развлекательному. Кроме того, выясняется (по крайней мере для Алисы, что стихи не имеют отношения даже к той ситуации, которую описывают, поскольку Шалтай-Болтай поочередно отрицает все, о чем в них сообщается. Ср., например Это только так говорится, – объяснил Шалтай. – Конечно, я совсем не пою. Кстати, все попытки Алисы отнестись к содержанию стихотворения с надлежащей серьезностью наталкиваются на ожесточенное сопротивление Шал- тая-Болтая. Одна из наиболее остроумных попыток вписать-та- ки стихотворение в актуальную ситуацию (несмотря на опять же полную его иррелевантность!) предлагается в главе Это мое собственное изобретение И как бы ни трактовалось стихотворение сточки зрения человека, искушенного в логике и семантике, с прагматической точки зрения оно явно не соответствует условиям места и времени, хотя бы потому что эта грустная песня предлагается и без того грустной Алисе в утешение». Чувствуя, по-видимому, сомнительность такого утешения, Белый Рыцарь демонстрирует просто-таки чудеса изворотливости, придумывая подходящее случаю название стихотворному опусу Заглавие этой песни называется Пуговки для сюртуков Вы хотите сказать – песня так называется спросила Алиса, стараясь заинтересоваться песней Нет, тыне понимаешь, – ответил нетерпеливо Рыцарью – Это заглавие так называется. А песня называется Древний старичок Мне надо было спросить это у песни такое заглавие? – поправилась Алиса Да нет Заглавие совсем другое. С горем пополам!» Но это она только так называется А песня эта какая – спросила Алиса в полной растерянности Я как раз собирался тебе об этом сказать. «Сидящий на стене Вот какая это песня! Далее следует, наконец, песня, которая после перебора стольких заглавий и названий действительно кажется уместной применительно к любой ситуации. Впрочем, есть все-таки в Алисе в Зазеркалье» единственный случай, когда текст стихотворного произведения вроде бык чему, – это случай с песней «Королева Алиса на праздник зовет. Однако и тут до конца соответствовать ситуации песне не удается в конце концов она так-таки оказывается логически не благонадежной! Так наполним бокалы и выпьем скорей! Разбросаем по скатерти мухи ежей! В кофе кошку кладите, а в чай – комара, Трижды тридцать Алисе ура! После таких рекомендаций едва ли стоит переоценивать прагматическую привязку данной здрав- ницы. Итак, даже беглый обзор стихотворных вкраплений в Алису убеждает в том, что, что они выполняют все туже, главную, функцию, которой подчинены все компоненты абсурдного текста, – акцентировать безупречность поверхностной структуры при полном референтном разброде. Упорядоченный, то есть литературный, нонсенс говорит в Алисе одновременно стихотворными повествовательным языком. Однако и это еще не все. Ибо законы литературного нонсенса поддаются и описанию в терминах логи- ко-грамматических. Дело в том, что сточки зрения логики и грамматики тексты Кэрролла тоже прозрачны до демонстративности. Вот что пишет, например, Уолтер Дела Мар: «Читая Алису, понимаешь смысл замечания, сделанного неким писателем в добром старом «Зрителе»: Только бессмыслицы хорошо ложатся на музыку переиначив слова о законах в «Антикварии», можно было бы, напротив, сказать: то, что в Алисе кажется безупречным по смыслу, нередко оказывается притом безупречной бессмыслицей». В отличие от автора этого высказывания мы невидим здесь никакого противоречия, для обозначения которого он воспользовался словом напротив. Ведь именно музыка – один из, пожалуй, наиболее структурированных видов искусства – особенно трудно поддается анализу в части содержания это область темных, до конца не проявленных (и, видимо, не могущих проявиться до конца) смыслов, в которой мало за что, кроме формы, можно ручаться головой ив которой самые, казалось бы, безупречные по смыслу построения действительно наделе оказываются безупречной бессмыслицей. Не потому листало быть, подчеркнуто четкая структура нонсенса так соответствует подчеркнуто четкой структуре музыкального опуса и может служить идеальной основой для музыки? Но – вернемся к логико-грамматической стороне обеих Алис. Будучи не слишком высокого мнения о возможностях естественного языка (что понятно и объясняется пристрастием к логике и математике, писатель как бы постоянно стремится к тому, чтобы вывести язык на чистую воду – обычно за счет акцентирования формально-логической основы высказывания и за счет бесконечных попыток переструктурирования в этом отношении естественного языка. Вот примеры из разряда классических Выпей еще чаю, – сказал Мартовский Заяц, наклоняясь к Алисе Еще – переспросила Алиса с обидой. – Я пока ничего не пила Больше чаю она не желает, – произнес Мартовский Заяц в пространство Ты, верно, хочешь сказать, что меньше чаю она не желает гораздо легче выпить больше. а не меньше, чем ничего, – сказал Болванщик. Текст Алисы в этом плане можно представить как некоторую совокупность самых невероятных придирок Л. Кэрролла к формальной стороне высказывания. Иные из этих придирок настолько противоестественны сточки зрения нормального (те. неструктурированного специально, стихийного) речевого обихода, что признать за ними какой-либо смысл, кроме чисто формального, не представляется возмож- ным. Ср.: – Я никогда ни с кем не советуюсь, расти мне или нет, – возмущенно сказала Алиса Что, гордость не позволяет поинтересовался Шалтай. Алиса еще больше возмутилась – Ведь это от меня не зависит, – сказала она. Все растут Не могу же я одна не расти Одна, возможно, и не можешь, – сказал Шалтай. – Но вдвоем уже гораздо проще. Позвала бы кого-нибудь на помощь – и покончила бы все это дело к семи годам! Примечательно, что данный фрагмент сопровожден таким комментарием переводчика: «Неоднократно указывалось, что это самый тонкий, призрачный и трудноуловимый софизм из всех, которыми изобилуют обе книги оба случая маркировки наши – Е.К.). Немудрено, что Алиса, не пропустившая намека, тут же меняет разговор». Комментарий этот интересен в двух отношениях. Однако прежде, чем заниматься им, заметим, что при желании данное умозаключение Шалтая-Болтая можно рассматривать и как правильный силлогизм все зависит оттого, в чьей системе оценок мы пребываем. Если в системе оценок самого Шалтая-Болтая, который, как его описывает Кэрролл, мал ростом и при этом весьма доволен собой (на это обращает внимание Алиса, то силлогизм вполне представим, и выглядеть он, например, может хотя бы так: Оставаться маленьким – трудная задача Трудные задачи быстрее решаются сообща (следовательно) Оставаться маленьким быстрее получится сообща. Кстати, для Кэрролла, в мировоззрении которого «быть ребенком означало благо, силлогизм этот мог иметь и такой вид: Быть детьми (как дети) – трудная задача Трудные задачи быстрее решаются сообща (следовательно) Быть детьми (как дети) быстрее получится сообща. Едва ли у кого-нибудь возникнут сомнения в том, что в данном виде силлогизм этот не выглядит мрачным Но вернемся к комментарию переводчика. В нем для нас важно отметить, стало быть, два момента) возможность квалификации высказывания как софизма) указание на обилие софизмов в произведениях Кэрролла которыми изобилуют обе книги»). Оба эти момента в высшей степени соответствуют нашему основному положению о самозначимости формы в произведениях литературы абсурда. Ведь софизм как рази определяется в логике как высказывание, формально кажущееся правильным. С этой точки зрения многократное оперирование высказываниями, которые состоятельны лишь формально, делает Кэрролла сознательным проводником соответствующей идеи, а именно идеи о том, что абсурд есть смысловой хаос, нарочито и демонстративно упорядоченный формально. И, если тексты Кэрролла действительно изобилуют софизмами (атак оно, в общем, и есть – конечно, в том случае, если мы постоянно не пребываем на позициях Шалтая-Болтая!), то данная идея получает еще одно – и довольно сильное – под- тверждение. Ср. еще Когда тебе дурно, всегда ешь занозы, – сказал Король, усиленно работая челюстями. – Другого такого средства не сыщешь Правда – усомнилась Алиса. – Можно ведь брызнуть холодной водой или дать понюхать нашатырю. Это лучше, чем занозы Знаю, знаю, – отвечал Король. – Ноя ведь сказал Другого такого средства не сыщешь!» Другого, а не лучше! Алиса не решилась ему возразить. «Точность употребления языка, о которой возникает искушение говорить применительно к кэрроллов- ским текстам, весьма и весьма обманчива. Это мнимая точность – формальная и поверхностная, то есть все та же точность абсурда. Ив данном случае отсутствие возражений со стороны Алисы (а также невозможность возражений в принципе) объясняется не тем, что Король уточнил свое высказывание, но только и исключительно тем, что он перевел высказывание из разряда прагматически правильных (сточки зрения прагматики, другого такого не сыщешь означает лучше, чем это, нет ничего) в разряд формально правильных. Прагматический смысл оказался сведенным к общеизвестному логическому закону – закону тождества (Всякая сущность совпадает сама с собой): действительно, ничто не может быть одновременно тем же самыми другими тут на стороне Шалтая-Болтая весь аппарат формальной логики, противостоять которому безрассудно. Другой пример Так бы и сказала, – заметил Мартовский Заяц. – Нужно всегда говорить то, что думаешь Я таки делаю, – поспешила объяснить Алиса. – По крайней мере… По крайней мере, я всегда думаю то, что говорю… а это одно и тоже Совсем не одно и тоже возразил Болванщик. – Такты еще чего доброго скажешь, будто Я вижу то, что ем и Я ем то, что вижу одно и то же! Так ты еще скажешь, будто Что имею, то люблю и Что люблю, то имею – одно и тоже Такты еще скажешь, – проговорила, не открывая глаз, Соня, – будто Я дышу, пока сплю» и Я сплю, пока дышу – одно и тоже Для тебя-то это, во всяком случае, одно и тоже сказал Болванщик, и на этом разговор оборвался Неудивительно, что он оборвался разговор свернулся в кольцо Тщательно выстраивавшаяся композиция, начавшаяся с отрицания прагматического смысла логическими долго сооружавшаяся вокруг логики, внезапно оступилась в прагматику, когда к диалогу подключились личностные параметры одного из коммуникантов». Такие кольца – явление, обычное для кэрролловских текстов, где прагматика постоянно соревнуется с логикой и где борьба ведется с переменным успехом. Соблазнительно даже представить себе Алису как носительницу прагматического (здорового) начала – на фоне великого множества носителей начала логического абсурд есть арена, где возможности естественного языка состязаются с возможностями логического анализа. Примеры таких состязаний и кэрролловские бумажники, о которых уже упоминалось выше, при анализе «Снарка». По объяснению переводчиков Кэрролла, это слова, в которые, как в бумажник вложены другие слова. (Перевод этот едва ли выдерживает критику скорее всего, имеется ввиду бумажник, в который вкладываются разные слова, а не одно слово, выступающее бумажником по отношению к другому). Отношения между словами в бумажнике, на самом деле, весьма просты – и, когда критика видит в них предел кэрролловского нонсенса, это удручает. В сущности прозрачные структуры, которые предлагает нам писатель, легко развинтить, если принцип развинчивания известен, – а он известен со слов самого Кэр- ролла. Другое дело, что результаты «развинчивания» могут оказаться непрозрачными, – здесь просто надо помнить, что абсурд упорядочивает поверхностно, демонстративно, пользуясь в основном внешними, бросающимися в глаза средствами организации текста. Это не столько порядок, сколько презентация порядка, это фактически насильственная акция по отношению к беспорядку, устранить который все равно невозможно. Разложить вещи по местам еще не значит навести уборку. А вот и хрестоматийные примеры кэрролловских бумажников, которые мы попытаемся рассмотреть в свете только что высказанных соображений. Слова, которые задействованы в данном фрагменте, – и на это следует обратить особое внимание – суть несло- ва, взятые с потолка, что было бы чистым безумием. Перед нами – безумие последовательное, подчиненное математической закономерности сложения: слово + слово = слово Вспомним, как объяснял первое четверостишие из сам Шалтай-Болтай: – Значит, так «варкалось» – это четыре часа пополудни, когда пора уже варить обед Понятно, – сказала Алиса, – а «хливкие»? – «Хливкие» – это хлипкие и ловкие. «Хлипкие» значит тоже, что и хилые. Понимаешь, это слово как бумажник. Раскроешь, а там два отделения Таки тут – это слово раскладывается на два Да, теперь мне ясно, – заметила задумчиво Алиса. – А «шорьки» кто такие Это помесь хорька, ящерицы и штопора Забавный, должно быть, у них вид Да, сними не соскучишься – согласился Шалтай. – А гнезда они вьют в тени солнечных часов. А едят они сыр А что такое «пырялись»? – Прыгали, ныряли и вертелись А «нава» сказала Алиса, удивляясь собственной сообразительности, – это трава подсолнечными часами, верно Ну да, конечно Она называется «нава», потому что простирается немножко направо… немножко налево И немножко назад – радостно закончила Алиса. – Совершенно верно Ну, а «хрюкотали» – это хрюкали и хохотали… или, может быть, летали, не знаю. А зелюки – это зеленые индюки Вот тебе еще один бумажник А «мюмзики» – это тоже такие зверьки спросила Алиса. – Боюсь, я вас очень затрудняю – Нет, это птицы Бедные Перья у них растрепаны и торчат вовсе стороны, будто веник… Ну а насчет «мовы» я сам соневаюсь. По- моему, это значит далеко от дома. Смысл тот, что они потерялись. Попытаемся выстроить круг референтов данного текста – заметим, референтов, хорошо – даже, может быть, слишком хорошо, объясненных) хлипкие и ловкие существа, представляющие собой помесь хорька, ящерицы и штопора, живущие в гнездах подсолнечными часами и питающиеся сыром, которые прыгают, ныряют и вертятся) зеленые индюки, которые хохочут, хрюкают иле- тают, как растрепанные птицы с веникообразными пе- рьями. Интересно при этом, что все они потерялись поскольку поведение их полностью не соответствуют поведению тех, кто потерялся напротив, они прыгают, ныряют, вертятся хохочут, хрюкают и летают то есть ведут себя фактически конфликтно по отношению к ситуации. Интересно и то, что летучие существа, живущие в гнездах, прыгают и ныряют»… Объяснения, как мы видим, даны исчерпывающие, описания полны, но референтов за ними нет. Перед нами только структура объяснения при отсутствии объяснения как такового, форма объяснения, за которой ничего не стоит. Неслучайно, что объяснение включает так много сведений чем больше, чем подробнее (в логике абсурда, тем лучше, те. тем сильнее объяснение напоминает настоящее объяснение. Однако понятно и то, что незнающий предмета объяснений использует обычно больше слов, чем нужно. Примечательно, что, когда самого Кэрролла просили дать истолкования тем или иным словам или понятиям, встретившимся в его текстах, писатель либо уклонялся ссылкой на чепуху или собственное незнание, либо предлагал точно такие же объяснения, как Шал- тай-Болтай. И упрекнуть его в последнем случае можно было в чем угодно. кроме непоследовательности формальное, математически точное, сложение смыслов в бумажниках создавало дополнительное противоречие между предлагаемой безупречной структурой и небезупречным смыслом Глава Абсурд как «литературная мания» Бесконечные придирки и поправки, которые Лью- ис Кэрролл делает к естественному языку, на чрезмерно серьезного человека могут произвести впечатление своего рода мании. Может быть, и не следует считать такое впечатление случайным – равно как в слово мания, может быть, и не следует вкладывать сугубо негативных оценок. Ибо никто не знает, где проходит граница между увлеченностью и манией, ответственностью и «перфек- ционизмом». История хранит огромное количество примеров чрезвычайного педантизма Льюиса Кэрролла – педантизма, проявлявшегося им постоянно и по самым разным поводам. И даже, между прочим, в самом раннем детстве. Есть сведения о том, как он, будучи ребенком, получил в подарок игрушку – железную дорогу – и тут же составил письменные Правила езды по железной дороге. Правила эти он заставлял неукоснительно соблюдать всех играющих – ив каждом случае нарушения апеллировал к букве закона. Играть с ним было не очень большим удовольствием. Есть сведения и о том, как он писал письма, предварительно долго выбирая лист такой величины, чтобы своим каллиграфическим почерком (тоже немаловажная подробность) – непременно исписать его целиком: «Он писал в своих письмах решительно обо всеми со временем стал неутомимым эпистолярным автором в истории английской письменности. Пожалуй, даже рекордсменом. Когда ему исполнилось двадцать девять лет, он завел журнал, где вел учет (и кратко излагал содержание) всей приходящей и исходящей корреспонденции. Я должен писать в год около писем, – подсчитывал он. За тридцать семь лет в журнале зафиксировано 98 921 письмо…» 2 Журнал, между прочим, был необходим, главным образом, для упорядочения жизни чтобы не забыть ответить тем, кто написал ему, и чтобы, не дай Бог, не повторить одному и тому же лицу того, о чем ему уже было письменно сообщено! (Показательно, что такой же эпистолярной активностью обладал, например, и Джон Остин – еще один ве- 1 Демурова НМ. Льюис Кэрролл. Очерк жизни и творчества. Москва, Наука, 1979. с. 10 2 Демурова НМ. Льюис Кэрролл. Очерк жизни и творчества. Москва, Наука, 1979. с. 18 ликий англичанин, тоже озабоченный – правда, чисто с позиций науки – анализом отношений между естественным языком и языком логики и создавший лингвистическую прагматику как науку. Находясь далеко от дома, Остин обязательно ежедневно писал жене и раз в два дня – каждому из своих детей!). Кстати, Кэрролл даже издал брошюру под названием «Восемь-девять мудрых слово том, как писать письма, – опираясь, естественно, на свой богатейший эпистолярный опыт. В брошюре этой, кроме всего прочего, он советовал, прежде чем написать письмо, надписать на конверте адрес и наклеить марку! А вот не менее выразительные биографические по- дробности: «В университете он слыл педантом, был известен своими меморандумами и брошюрами, которые печатали распространял за собственный счет». 3 Когда же он оставил должность преподавателя математики и вступил в новую – куратора профессорской комнаты, педантизм его достиг апогея. Книга Джона Падни, на которую уже приходилось ссылаться, иллюстрирует, между прочим, рисунок, на котором изображено некое сооружение, сопровождающееся такой Демурова НМ. Льюис Кэрролл. Очерк жизни и творчества. Москва, Наука, 1979. с. 17—18 надписью: «Нарисованная Кэрроллом корзина улучшенной конструкции для почтовых рассыльных в колледже. Джон Падни добавляет: «В качестве смотрителя профессорской комнаты отдыха Кэрролл нередко своей дотошностью доставлял мучения окружающим». 4 К этому перечню можно добавить и «двадцать четыре года прилежных занятий фотографией» 5 (вспомнив, кстати, что Кэрролл одним из первых освоил это крайне занудное по тем – технически несовершенным временам искусство, и то, что на протяжении всей своей жизни автор Алисы вел подробнейшие дневники, в которые записывал каждую мелочь, и то, что нам известно как кэрролловские истории с ме- ню: «Меню каждого обеда с друзьями записывалось и хранилось, чтобы не попотчевать гостя дважды одними тем же блюдом, хотя сам Кэрролл был весьма скромен веде После одного из таких обедов в мае 1871 г. Кэрролл сообщил Макмиллану, что изобрел  перейти в каталог файлов | Образовательный портал Как узнать результаты егэ Стихи про летний лагерь 3агадки для детей |