Шопен Ф. Избранные письма. Письма 1816 Отцу в день именин, 6 xii 1817
 Скачать 23.68 Mb.
| Образовательный портал Как узнать результаты егэ Стихи про летний лагерь 3агадки для детей |
| 49. РОДНЫМ В ВАРШАВУ Дрезден, 26 августа 1829 Глубокоуважаемому Профессорскому семейству Шопенов в Варшаве и моим Дорогим Родителям от сына, ныне находящегося в Дрездене. Я здоров и весел. Неделю тому назад в Вене я еще не знал, что буду в Дрездене. С быстротой молнии, но не без пользы, мы ознакомились с Прагой. Ганка был рад моим сообщениям о пане Скарбке. Мы должны были расписаться в его книге, предназначенной для посетителей Пражского музея, — особенно для тех, кто разделяет его взгляды. Бродзиньский, Моравский (Вероятно, генерал Францишек Моравский (1783—1861) — польский поэт.) и др. находятся уже в их числе. Так что каждому из нас пришлось расплатиться какой-нибудь выдумкой. — Один — стихами, другой — прозой. Швейковский написал торжественное приветствие. Что тут было делать музыканту? К счастью, Мацеёвскому пришла мысль написать четыре строфы в размере мазурки; я сочинил к ним музыку и вместе с моим поэтом постарался сделать это по возможности оригинальнее. Ганка был доволен этой Мазуркой, обращенной к нему и прославляющей его заслуги перед славянством (Мазурка G-dur (опубликована в 1879 г.). Текст И. Мацеёвского (4 строфы).). Он дал мне для пана Скарбка виды Праги для пополнения его коллекции.  Я не буду распространяться обо всём, куда он нас водил, о прекрасных видах, какие он нам показывал, мне не хватит места для описания великолепного кафедрального костела с серебряным св. Яном Непомуком, прекрасной, украшенной аметистами и другими драгоценными камнями часовни Вацлава... когда приеду, расскажу обо всём этом. — Письма Благетки и Вюрфеля к Пиксису снискали мне самый дружеский прием. Пиксис отменил свои уроки, оставил меня у себя и о многом расспрашивал. Взглянув на его письменный стол, я заметил визитную карточку Кленгеля и спросил, не однофамилец ли это знаменитого дрезденца находится в Праге? Он ответил, что сам Кленгель только что приехал и, не застав его дома, оставил свою визитную карточку. Я обрадовался, потому что у меня было письмо из Вены к Кленгелю; когда я упомянул об этом Пиксису, он пригласил меня к себе во вторую половину дня, когда должен был прийти Кленгель. Случайно мы с ним встретились на лестнице у Пиксиса. — Я слушал, как он два часа играл свои Фуги. Я не играл, потому что меня об этом не просили. Он играет хорошо, но я желал бы лучшего (об этом молчок!). — Кленгель дал мне письмо: «Аll Ornatissimo Signor, Cavaliere Morlacchi, primo maestro della Cappella Re [g] ale [Его высокопревосходительству кавалеру Морлакки (Франческо Морлакки (1784—1841) — итальянский композитор, с 1810 г. — первый капельмейстер придворного оркестра в Дрездене.), главному директору Королевской капеллы]», в котором, как он мне сказал, просит последнего познакомить меня со всем дрезденским музыкальным Wesen [здесь — миром] и повести к своей ученице панне Пехвель, первой, по его мнению, тамошней пианистке. Он был очень любезен; я провел у него часа два перед своим отъездом. Он едет в Вену и Италию, — нам было о чем поговорить. — Замечательное знакомство, которое я ценю гораздо больше знакомства с беднягой Черни (об этом молчок!). В Праге мы провели всего лишь три дня. Я не успел оглянуться, как пролетело это время. Всегда я был чем-нибудь занят; накануне отъезда, выйдя не застегнутый из кабинета, я попал в чужую комнату, и только когда оказался уже посреди комнаты, какой-то веселый путешественник сказал мне с удивлением «Guten Morgen [Доброе утро]!» — «Bitte umVerzeihung [Прошу прощения]!» — как можно скорее я бросился прочь. Комнаты были очень похожи одна на другую. Мы выехали из Праги Separatwagen’oм [отдельным дилижансом] в полдень и вечером прибыли в Теплиц. Наутро в Badeliste [в списке курортников] я нашел имя Людвика Лемпицкого и сейчас же пошел с ним повидаться; он очень обрадовался и сказал мне, что тут много поляков, среди них Прушак старший, Юзеф Кохлер (Юзеф Кохлер — вероятно, член Совета купеческой биржи в Варшаве.) и Кретковский из Камионны. Они всегда вместе обедают im deutschen Saale, но сегодня он не будет там обедать, потому что приглашен в Замок княжеской четы Клари. Это очень знатный, почти независимый род, владеющий огромными поместьями, в том числе и самим городом Теплицем. Княгиня Клари — сестра чешского наместника Хотека (Карел Хотек (1783—1863) — с 1826 г. наместник Чешского королевства.). Лемпицкий попросил меня доставить ему удовольствие и пойти с ним вместе на вечер в княжеский дворец, так как он там как дома; за обедом он предупредит их об этом. Поскольку этот день мы посвятили осмотру окрестностей, то я принял приглашение. Мы всюду ходили, побывали в Дуксе, дворце Валленштейнов (Альбрехт Валленштейн (погиб в 1634 г.) — известный полководец времен Тридцатилетней войны.); там находится кусочек черепа этого великого полководца, алебарда, которой он был убит, и много других достопримечательностей. Вечером, вместо того чтобы пойти в театр, я оделся, надел белые перчатки, оставшиеся от последнего выступления в Вене, и в половине девятого отправился с Лемпицким к князю. Входим: kleine aber honette Compagnie [небольшое, но избранное общество]. Какой-то австрийский князь, какой-то генерал, фамилию которого я забыл, какой-то английский капитан корабля, несколько молодых франтов, кажется, тоже австрийских князей, и саксонский генерал, по фамилии Лейзер, весь в орденах и со шрамом на лице. — После чая, перед которым я долго разговаривал с самим кн[язем] Клари, его мать попросила меня, чтобы я «соблаговолил» сесть за фортепиано (хороший инструмент, Граффа). Я «соблаговолил», но со своей стороны тоже попросил, чтобы мне «соблаговолили» дать тему для импровизации. Сейчас же среди дам, сидевших вокруг стола и занятых вышиванием, вязанием и плетением кружев, стали шептаться: «un theme [тему]». Три очаровательные княжны стали совещаться, одна из них обратилась к пану Фриче (если не ошибаюсь, гувернеру молодого Клари), и тот, с общего согласия, дал мне тему из Моисея Россини («Моисей в Египте» (1818) — опера Дж. Россини. Шопен мог знать ее лишь по отрывкам, исполнявшимся в концертах, так как до 1830 г. она в Варшаве не ставилась.). Я импровизировал — и, кажется, так удачно, что генерал Лейзер долго со мною потом разговаривал и, узнав, что я еду в Дрезден, тут же написал следующее письмо барону фон Фризену: «Monsieur Frederic Chopin est recommande de la part du General Leiser a Monsieur le Baron de Friesen, Matre de Cere-monie de S.M. le Roi de Saxe, pour lui etre utile pendant son sejour a Dresde, et de lui procurer la connaissance de plu-sieurs de nos premiers artistes. [Генерал Лейзер рекомендует господина Фридерика Шопена господину барону Фризену, церемониймейстеру двора е. в. короля Саксонского, с просьбой быть ему полезным во время его пребывания в Дрездене и познакомить его с нашими лучшими артистами]». А под этим, по-немецки: «Herr Chopin ist selbst einer der vorzüglichsten Pianospieler, die ich bis jetzt kenne. [Господин Шопен является одним из самых выдающихся пианистов, каких я до сих пор знал]». Переписано слово в слово с написанной карандашом и не запечатанной записки генерала Лейзера. — Я играл в этот вечер четыре раза, и княжны выразили желание, чтобы я остался еще в Теплице и на следующий день был у них на обеде. Лемпицкий обещал даже взять меня с собой в Варшаву, если я останусь здесь дольше. Но я, не желая расставаться с товарищами, поблагодарил и отказался. Итак, тронувшись из Теплица вчера в 5 часов утра, с нанятым за два талера извозчиком, мы прибыли в Дрезден в 4 часа пополудни. Здесь я сразу же встретил Левиньского (Ксаверий Левиньский — сенатор Королевства Польского.) и Лабенцких. Мне очень везет во время этого путешествия; сегодня Фауст Гете, а в субботу, как говорил мне Кленгель, итальянская опера. Кончаю сегодня утром письмо, начатое вчера вечером. Я одеваюсь и, чтобы не терять времени, иду к барону Фризену и Морлакки. Через неделю мы собираемся тронуться отсюда, но до этого, — если позволит погода, — посетим Саксонскую Швейцарию. Потом мы пробудем несколько дней во Вроцлаве и уже оттуда домой. Я так спешу к Вам, горячо любимые Родители, что предпочел бы не заезжать к Веселовским (Веселовские — Теофил (род. в 1791 г.) и его жена Анна, урожденная Скарбек, крестная мать Ф. Шопена, жившие в Стжижеве в Вел. княжестве Познаньском.). Сколько я Вам расскажу историй и приключений, — и каких чудесных! P. S. «Mattre de Ceremonie [церемониймейстер]» барон де Фризен принял меня любезно, спросил, где я остановился, и выразил сожаление, что кастеляна (Кастелян — здесь управляющий, хранитель.), которому подчинена капелла, сейчас нет в Дрездене, но он узнает, кто его замещает, и, несмотря на кратковременность моего пребывания в этом городе, приложит все старания, чтобы оказаться мне хоть чем-нибудь полезным. Масса любезностей, поклонов. Остальное приберегаю для письма, которое напишу из Вроцлава не раньше, чем через неделю-полторы. Я осмотрел здешнюю картинную галерею, выставку плодов, лучшие сады, отдал визиты, а сейчас иду в театр. Надеюсь, что для одного дня достаточно! P. S. второе. Мое письмо пролежало до поздней ночи. Я только что вернулся с Фауста (Это была премьера первой части «Фауста» Гете в обработке Людвика Тика в Дрезденском королевском театре.). С половины 5-го пришлось стоять у театра; спектакль продолжался с 6-ти до 11-ти. Девриент (Карл Август Девриент (1799—1872) — известный немецкий драматический актер; с 1822 г. выступал в Дрездене.), которого я уже видел в Берлине, играл Фауста. Как раз сегодня здесь праздновали восьмидесятилетие Гете. Страшная, но величественная фантазия. Во время антрактов играли отрывки из одноименной оперы Шпора (Людвик Шпор (1784—1859) — выдающийся немецкий скрипач, композитор, дирижер и педагог; пользовались известностью его скрипичные концерты и камерные произведения, написал также несколько опер; «Фауст» был впервые поставлен в 1816 г. в Праге.)... Иду спать... Завтра утром я жду Морлакки, с которым пойду к панне Пехвель. Не я к нему, а он ко мне приходит! Ха, ха, ха... Спокойной ночи! Ваш Фридерик. 50. ТИТУСУ ВОЙЦЕХОВСКОМУ В ПОТУЖИН Варшава, 12 сентября [1] 829, суббота Дражайший Титусь. Ты бы еще и до сих пор не получил от меня весточки, если бы не Винц[ент] Скаржиньский (Винцент Скаржиньский — служащий фабричного отдела Экономической комиссии Мазовецкого воеводства.). — Я встретил его, и он сказал, что Ты будешь в Варшаве только в конце этого месяца; между тем Костусь в Дрездене сказал мне, что 15-го Ты должен был быть у Сестры. Я думал, что Ты от меня лично узнаешь о моем большом voyage [путешествии], что было бы гораздо приятнее, так как я, откровенно говоря, предпочел бы поболтать с Тобой, — но раз так, знай же, милый, что я был в Кракове, Вене, Праге, Дрездене и Вроцлаве. Первая неделя в Кракове ушла у нас исключительно на прогулки и ознакомление с краковскими окрестностями. Ойцов поистине красив, но я не буду Тебе о нем много писать, потому что хотя Ты там и не был, но знаешь по очень верному описанию Таньской, где что находится и что собою представляет. В веселой, хотя и не совсем мне близкой компании я приехал в Вену, и если уж Краков захватил меня до такой степени, что я почти не вспоминал о доме и о Тебе, то Вена так меня ошеломила, ослепила и очаровала, что, сидя больше двух недель без письма из дому, я всё же не тосковал. Представь себе, — в такой короткий промежуток времени меня заставили два раза играть в Императорско-Корол [евском] Театре. Это произошло следующим образом. Гаслингер, мой издатель, обратил мое внимание на то, что для моих сочинений было бы лучше, если бы я выступил в Вене, что мое имя неизвестно, а мои сочинения трудны и неэффектны; однако тогда, еще не думая выступать, тем более что я до этого не играл в течение нескольких недель, я отказался, сказав, что не в состоянии выступить перед такой избранной публикой — на том и порешили. — В это время вошел гр[аф] Галленберг, — тот, который пишет красивые балеты и стоит в Вене во главе Театра, и Гаслингер представил меня ему как труса, боящегося выступить. Гр[аф] был настолько любезен, что предоставил в мое распоряжение театр, а я был так тверд в своей решимости, что, поблагодарив, отказался. На следующий день стучат ко мне в дверь; смотрю, входит Вюрфель и умоляет меня всё же выступить, уверяя, что было бы стыдно моим родителям, Эльснеру, наконец, мне самому, если б я, имея на то возможность, не дал бы себя услышать в Вене. Потом они так мне заморочили голову, что я дал согласие выступить, а Вюрфель в одну минуту всё сделал, и на следующий день уже были афиши. Отступать было уже трудно, а я всё еще не знал, что мне и как играть. Три Instrumentmacher’a [фабриканта инструментов] предложили мне поставить в мою комнату панталеон. Поблагодарив, я отказался, так как моя комната была слишком мала, а эти несколько часов игры не могли бы мне много помочь, тем более, что выступать я должен был через два дня. Итак, в один день я познакомился с Майзедером, Гировцем, Лахнером, Крейцером, Шуппанцигом, Мерком (Йозеф Мерк (1795—1852) — немецкий композитор и виолончелист; с 1818 г. первый виолончелист Венской оперы, а с 1824 г. профессор Венской консерватории.), Леви (Эдуард Константин Леви (1796—1846) — валторнист, с 1822 г. первый валторнист Венской оперы и профессор Консерватории.) — словом, со всеми крупными музыкантами Вены. — Несмотря на это, на репетиции оркестранты состроили кислую мину. И главным образом потому, что я только что приехал и сразу ни с того ни с сего играю собственные сочинения. Я начал репетицию с посвященных Тебе Вариаций, которым должно было предшествовать Краковское Rondo (RondoalaKrakowiak, op. 14.). Вариации прошли довольно хорошо, Rondo же мне пришлось несколько раз начинать, потому что оркестр ужасно путался, ссылаясь на плохо написанные партии. Весь этот конфуз произошел из-за пауз, написанных по-разному внизу и наверху, хотя я предупреждал, что действительны только верхние цифры. Тут была отчасти и моя вина, но я всё же надеялся, что они меня поймут; между тем их сердила такая неаккуратность, потому что там сплошь Господа виртуозы и композиторы; словом, они со мной столько фокусов проделали, что я уже приготовился вечером срочно заболеть. Но барон Деммар, Regisseur [режиссер] театра, сообразив, что тут сказывается сопротивление оркестра, и особенно потому, что собирался дирижировать Вюрфель, которого они почему-то недолюбливают, — предложил, чтобы вместо Рондо я импровизировал. — Когда он это сказал, оркестр удивленно уставился на меня. — Я так был всем этим раздражен, что в отчаянии согласился, и кто знает, не послужило ли мое плохое настроение и чувство риска стимулом для более удачного выступления вечером. Вид венской публики как-то не испугал меня, и поскольку там принято, чтобы оркестр не выходил на сцену, а оставался на своих местах, то я, бледный, уселся рядом с румяным партнером для перевертывания нот (который хвастал, что перевертывал страницы Мошелесу, Гуммелю, Герцу во время их венских выступлений и т. д. и т. д.) — за чудесный, возможно самый лучший тогда в Вене, инструмент работы Граффа. — Поверь мне, играл я с отчаяния. Вариации произвели такой эффект, что, помимо аплодисментов после каждой вариации, после окончания я должен был еще раз выйти на сцену. Intermezzo [в промежутке] пела панна Вельтхейм, придворная певица короля Саксонского. — Наконец, наступило время импровизации; не знаю, как у меня вышло, но оркестр стал аплодировать, и после ухода меня снова вызвали. — Так закончился первый концерт. Венские газеты щедро меня расхвалили, a «Kurier» я не очень-то высоко ставлю (Речь идет о газете «Kurier Warszawski», которая, приводя венскую рецензию, снабдила ее не слишком благосклонными комментариями.). Неделю спустя, так как этого хотели, я играл второй раз. Я был этому рад, потому что никто не сможет сказать, что я сыграл один раз и удрал. Тем более что я настоял на том, чтобы во втором концерте сыграть Rondo Krakowiak, от которого Гировец, Лахнер и другие венские маэстро, даже оркестр (извини, что так говорю), пришли в восторг. После чего меня вызывали уже не один, а два раза. — Во втором концерте я должен был также вторично играть Вариации, потому что они страшно понравились дамам и Гаслингеру. Они выйдут в «Одеоне», полагаю, это достаточно почетно. Лихновский, покровитель Бетховена, хотел дать мне для концерта свое фортепиано, — что не мало значит, — потому что мое показалось ему слишком слабым. Но ведь такова моя манера игры, которая снова очень понравилась дамам, а особенно панне Благетке, 1-й венской пианистке; очевидно, что она отнеслась ко мне хорошо, раз перед моим отъездом дала мне на память свои сочинения с собственноручной надписью. (Nota bene, ей еще нет 20 лет, она умная и даже красивая девушка, живущая у родителей, которые меня очень полюбили и дали мне письма в Прагу.) О втором концерте венская газета пишет: «Это молодой человек, идущий собственным путем, на котором он знает, как понравиться; путем, который значительно отличается от обычных форм концертных выступлений» (Цитируемая Шопеном рецензия появилась в «Wiener Theaterzeitung» за 1 сентября и была написана Адольфом Бейерле («... Это молодой человек, который идет своим путем и достигает успехов на этом пути, несмотря на то, что его приемы и манера игры, так же как и приемы письма, значительно отличаются от общепринятых форм концертантов. Отличие это заключается в том, что стремление создавать музыку заметно преобладает у него над стремлением нравиться...»).) и т. д.. Полагаю, что этого достаточно, тем более что в заключение говорится: «Пан Шопен и нынче заслужил всеобщее одобрение». — Прости, что я вынужден приводить Тебе подобные суждения о себе, но ведь я пишу это Тебе, а мне они доставляют больше удовольствия, чем всякие «Кurier»’ы. — С Черни я запанибрата; часто у него играл с ним на двух фортепиано. Хороший человек, но не более того; из всех знакомств с пианистами наибольшую радость доставило мне знакомство с Кленгелем, с которым я встретился в Праге у Пиксиса. Он мне сыграл свои фуги (можно было бы сказать, что это продолжение фуг Баха, у него их 48 и столько же канонов). — Видна разница между ним и Черни. — Кленгель дал мне письмо к Морлакки в Дрезден. Морлакки, первый капельмейстер саксонского короля, очень любезно меня принял, был у меня и повел к панне Пехвель, ученице Кленгеля, которая считается там первой пианисткой. — Она хорошо играет. — Мы были в Саксонской Швейцарии. Множество достопримечательностей, превосходная галерея. Только итальянская опера ускользнула у меня из-под носа. Я уехал в тот самый день, когда шла [опера] Crociato in Egitto [«Крестоносец в Египте»]; и я утешал себя только тем, что слышал эту оперу в Вене. — Пани Прушак, Олеся и Костусь в Дрездене, я встретил их перед самым отъездом; какая радость, пан Фрицек, пан Фрицек; мне это было так приятно, что, будь я один, я бы непременно задержался. — Сам Прушак в Теплице, где я его тоже видел. Они теперь поехали к нему. — Теплиц прекрасен, я провел там один день и сразу же попал на вечер к кн[яги]не Клари. Жаль, что надо кончать, но и так достаточно Тебе наболтал. Я ожидаю прибытия вашей милости — часто прохожу мимо С [вен]то-Юрской к Брандту (Как явствует из писем Шопена, Т. Войцеховский во время своих приездов в Варшаву жил на Медовой улице в доме Ходкевича, мимо которого Фридерик проходил с Краковского предместья на Свенто-Юрскую улицу и на площадь Новомейского рынка, где жил Францишек Антоний Брандт (1777—1837), известный варшавский врач.), взгляну, и мне хочется писать Тебе. Сердечно обнимаю Тебя, «в самые уста», позволишь? — Ф.Ш. Сегодня я встретил Макса. Он сказал мне, что совершенно здоров и живет a l’hotel garni [в меблированных комнатах]. В зеленом сюртучке; был настолько милостив, что обещал собственной персоной прийти ко мне с визитом — вспоминал Тебя, — но кланяться Тебе не велел, так как не знал, что я буду Тебе писать. Утром я и сам этого не знал. — В случае если придут какие-нибудь мысли, напиши мне несколько слов. Все интересующие Тебя — здоровы (Титус был неравнодушен к Александре (Олесе) Прушак.). — Знал ли ты панну Филиппину, кузину Линде, которая была за Бергером? — она умерла. — А зато я, на обратном пути, был на свадьбе у панны Меласи Брониковской, — прелестное дитя, она вышла за Курнатовского. Она часто Тебя вспоминала и просила Тебе кланяться. Ее ровесница кузина тоже вышла замуж на несколько дней раньше, это еще более очаровательное Дитя, обеим очень шли подвенечные платья. Я так расписался, что даже встать не хочется. Целую Тебя. Пана Кароля обнимаю. Ф. Ш. Папа и Мама шлют Вам свой привет и пожелания всего наилучшего, дети тоже.  перейти в каталог файлов | Образовательный портал Как узнать результаты егэ Стихи про летний лагерь 3агадки для детей |