Шопен Ф. Избранные письма. Письма 1816 Отцу в день именин, 6 xii 1817
 Скачать 23.68 Mb.
| Образовательный портал Как узнать результаты егэ Стихи про летний лагерь 3агадки для детей |
| 26. ОТЦУ В ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ Любимый Отец! — О радость какая! сей день долгожданный, Из всех ожидаемых он самый желанный! Сегодня пора, когда нам дано В пожеланье горячем сердца слить в одно. Почему же так мало миг радости длится? Отчего же надежда упорхает, как птица? Ты, Папа, наверное, задумался не раз, В чем грусти причина, что нас омрачает. Так помни о чувствах любящих детей И к сердцу прижми их, к груди прижми своей. И пусть их объятия расскажут о том, Что чувствуют они, мечтают о чем. Эмилия Шопен. Изабелла Шопен. Фридерик Шопен. Людвика Шопен. [Варшава.] Сего 17 апреля 1826 (См. ком. к письму 15.) («Шопен на родине». Документы и мемории. Краков, 1955, стр. 19. На русском публикуется впервые.) 27. ЯНУ БЯЛОБЛОЦКОМУ В СОКОЛОВО [Варшава.] Духов день... [15 мая 1826] Дорогой, Милый Ясю! Мне, право, стыдно, что я так поздно отвечаю на Твое письмо, однако всевозможные обстоятельства, вечно мне сопутствующие (Ты ведь можешь себе представить мое теперешнее состояние, потому что и Ты когда-то испытывал нечто подобное), не позволили мне до сих пор осуществить мое давнее желание. (Шопен, по-видимому, имеет в виду волнения и усталость перед экзаменами на аттестат зрелости. Я. Бялоблоцкий окончил Лицей в 1823 г.) Часть поручений исполнена: я купил Тебе ноты, которые, насколько я могу судить на свой вкус, должны доставить Тебе удовольствие в Твоем домашнем уединении. Что касается Глюксберга (Натан Глюксберг — владелец крупнейшего книжного магазина и глава издательской фирмы в Варшаве на Медовой улице.), то Папа сам был у него. Он, однако, объявил Папе, что абонирует только на месяц, что каталога еще нет и что он одновременно не может выдать больше двух произведений. Это еще куда ни шло, так как он требует талер в месяц, но хуже всего то, что не знаешь, какую пару произведений выбрать, когда нет еще их списка. Хотя я купил ноты, но, однако, еще не передал их Высоцкому. Там одни Евтерпы, то есть сборники арий и разных отрывков из Россини, очень хорошо переложенных в Вене Диабелли (Антон Диабелли (1781—1858) — австрийский издатель, пианист и композитор; его произведения почти полностью забыты, кроме увековеченного Бетховеном Вальса C-dur (на тему этого вальса написан цикл «33 вариации»).) для одного фортепиано (такие сборники соответствуют Филомелам («Филомелы», как и ранее упоминавшиеся «Евтерпы», — популярные в те годы названия сборников фортепианных пьес и песен.) для пения), и Полонез Качковского (Юзеф Качковский (род. в 1790 г.) — польский скрипач и композитор.), очень хороший, красивый, словом, слушай и наслаждайся (а кроме того, он хорош и как упражнение для разминания пальчиков, наверно уже заржавевших, если так можно выразиться), и кроме того, согласно Твоим пожеланиям, несколько моих пустяков. Всё это непременно будет на этой неделе у Высоцкого. Не поверишь, как меня порадовало то, что Ты наконец выбрался из этого Бискупца. Я говорю: порадовало... это с одной стороны, с другой — это очень меня опечалило. Как я вижу, Милостивый Государь Ян, Ты слишком пропитался немецкой добродетелью; Ты раньше приглашал меня к себе, а теперь советуешь не ехать! Вот к чему может привести проклятая скупость! Лучше бы Ты за этим никогда не ездил в Бишоффсвердер. Все мои намерения, наилучшие проекты и планы, всё теперь рухнуло, а тот, про кого я думал, что на него можно будет положиться, начинает как-то страшно экономно-скуповато мыслить. В сущности, сейчас я не в состоянии Тебя выбранить как следует, однако чему быть, того не миновать, не сейчас, так потом я смогу потребовать удовлетворения, nota bene, не при помощи пистолетов, а то бы Ты выиграл, потому что свои я отдал Рогозиньскому (Антоний Рогозиньский — студент факультета изящных искусств Варшавского университета, живописец; бывал в Соколове.), который уже неплохо пишет. После Рогозиньского вспомнился мне Подбельский (Ежи Подбельский — студент того же факультета.), о несчастье которого я должен Тебе написать. Месяца три тому назад он был где-то... [неразборчивое слово] его продуло так, что его разбил паралич. Он не владеет ни ногой, ни рукой, несмотря на все старания Забелло (Францишек Забелло — доктор медицины.). Надо, однако, надеяться, что он поправится, так как ему уже стало немного лучше; ему помогла электризация. Рембелиньского, того, о котором я Тебе когда-то писал, вижу довольно часто, и Ты не поверишь, как он прекрасно играет. Он был у меня недавно, и это меня чрезвычайно обрадовало. Что касается варшавских новостей, то у Тебя есть «Kurier». Из новостей же частных могу Тебе только сообщить, что полковник Гутковский (Войцех Гутковский (1775—1826) — подполковник инженерного корпуса, член варшавского Общества друзей науки. К. В. Вуйцицкий пересказывает шуточную поэму Ф. Шопена (42 строфы) про то, как он собирался на бал и как потом, танцуя, он «ушиб себе ножку» (К. Wl. Woj-cicki. Cmentarz Powązkowski. Warszawa, т. I—III, 1855).), у которого я ушиб себе ножку, умер; что у Зубелевича дочка; что Яроцкий (Феликс Павел Яроцкий (1790—1865) — профессор зоологии Варшавского университета, автор ряда трудов и переводчик немецкой литературы; друг семьи Шопена.) женился на Подоле (Подол — бывш. Подольская губерния, одна из юго-западных губерний России на границе с Австро-Венгрией; ныне — Хмельницкая обл. Украинской ССР.) и сразу после свадьбы привез жену к себе; в воскресенье на прошлой неделе я был у Замойских (У владельца Лазоревого дворца графа Станислава Замойского и его жены Зофьи Замойской (урожденной Чарторыской), основательницы Варшавского благотворительного общества, в знаменитом варшавском салоне того времени часто играл Шопен.), где почти весь вечер восхищались эолипанталеоном Длугоша (Юзеф Длугош — варшавский мастер, построивший инструмент под названием эолопанталеон, схожий с хоралионом; по просьбе Ю. Длугоша Шопен импровизировал на этом инструменте в концертах 27 мая и 10 июля 1825 г.); один эолипанталеон Длугош продал некоему Мневскому, который сейчас женится, а раньше бывал у пани Пруской (Юстина Пруская — помещица Плоцкого уезда, крестная мать Изабеллы Шопен.) и ходил во фризовом сюртуке; что умер Косиньский; что у Вёльке (Францишек Антоний Вёльке (1788—1862) — филолог, профессор Варшавского университета.) дочка; что Домович был недавно в Варшаве и велел Тебе кланяться; что Закжевский в Варшаве; что у меня шкафчик для нот; и, наконец, что у меня дырявые сапоги, и поэтому я хожу в башмаках. Иной подумает, что я собрался на Беляны (Беляны — монастырь ордена камедулов на берегу Вислы к северу от Варшавы; лес и холмы над Вислой — традиционное место народных гуляний; ныне — пригород Варшавы.), как наш сторож, который как раз пришел просить разрешения у Мамы [...] что Беляны ... [несколько слов неразборчиво] в этом году будут часто. Мой Ботанический сад (Так называемая «Ботаника» была основана профессором ботаники И. Ф. Гофманом в 1811 г. на откосе за Казимировским дворцом; это было любимое место прогулок Ф. Шопена.), тот старый, alias [иначе говоря], что за дворцом, Комиссия (Правительственная комиссия религиозных исповеданий и народного просвещения помещалась в то время в главном корпусе Казимировского дворца.) велела привести в надлежащий порядок. Там нет уже теперь ни моркови, которую мы когда-то с наслаждением уплетали у родника, ни скамеек, ни беседок, ни салата, ни капусты, ни дурных запахов и т. п., а появились клумбы a la maniere anglaise [на английский манер]. Вот уже, кажется, всё Тебе написал, что только могло прийти мне в голову, за эти четверть часа, поэтому мне ничего больше не остается, как уверить Тебя, что я по отношению к Тебе всегда я и, пока жив буду, всегда буду Я. Мама, Папа, так же как и я, шлем Твоему Папе наше почтение, Тебе же поклоны, потому что Ты на почтение еще не имеешь права. П [анне] Констанции от всех детей поцелуй губки, а от меня ручки. Пани Декерт, Живный, Бар [циньский] и т. д. и т. д. все Тебе кланяются. Ты, может быть, не разберешь, потому что давно не читал моего почерка, тогда извини меня, я так спешу на почту, что нет времени перечитать. ФФ. Шопен. 28. ЯНУ БЯЛОБЛОЦКОМУ В СОКОЛОВО [Варшава, между 15 и 22 июня 1826] Дорогой Ясю! Не жди в этом письме обычных именинных любезностей, чувствительных излияний, восклицаний, обращений, патетических тирад и тому подобных нелепостей, чепухи, врак и болтовни; это хорошо для тех, которые, по недостатку привязанности, нуждаются в тривиальных выражениях; но тех, кого связывает одиннадцатилетняя дружба, кто 132 раза вместе считал месяцы, начинал 468 недель, 3960 дней, 95040 часов, 5702400 минут и продышал вместе 342144000 секунд, тот не должен даже напоминать о себе, тому не нужно писем с комплиментами, потому что всё равно никогда не напишешь того, что хотел бы. Итак, приступая ad rem [к делу], начинаю нести чепуху и прежде всего извергну то, чего не могу переварить, то есть что Ваша милость не писала мне несколько месяцев. Почему? Отчего? Cur? Warum? Pourquoi [Почему] ?.. Это меня очень злит, и если не наступит исправление, то худо будет. Что я не пишу так часто, это простительно; Ты знаешь, как я, напрягая силы, добиваюсь диплома, но как-то не для пса колбаса (Польская поговорка.); у нас упорно говорят, что я буду одногодником (Курс VI класса Варшавского лицея был двухгодичным; в исключительных случаях можно было после первого же года сдавать экзамены, дающие право на поступление в университет. Ф. Шопен, видимо, не стал их держать, так как 28 июля он вместе с матерью и сестрами Людвикой и Эмилией выехал в Душники; экзамен был назначен на 31 июля.). Ореram et oleum perdidi [потерять труд и масло], если припоминаешь из Tyrocinium [начало, первый опыт] («Tyrocinium» — учебник латинского языка.). Но воркотня ни к чему не приведет, лучше не портить бумагу и вместо неприятных новостей сообщить Тебе приятные. Ессе homo! [се человек; здесь — се мужчина] — вот и человек появился вчера на свет. Линде (Самуэль Богумил Линде (1771—1847) — организатор и ректор Варшавского лицея (основан в 1803 г.), профессор Варшавского университета, замечательный педагог и выдающийся польский филолог, автор пятитомного, сохранившего свое значение «Словаря польского языка» («Slownik Języka Polskiego», 1807—1814); друг семьи Шопена.), Линде получил наследника. Нас всех это обрадовало, — надеюсь, что и Ты разделишь нашу радость. В наших казармах (Во времена короля Станислава (1764—1795) во флигелях рядом с Казимировским дворцом размещались казармы Литовской гвардии, а в самом дворце находилась Рыцарская школа (то есть корпус кадетов), отсюда и продолжавшее бытовать название казарм.) что-то часто слышны подобные новости, как Тебе это хорошо известно из прошлого письма. Упорно говорят, что через две или три недели дадут Фрейшютца. Как мне кажется, Фрейшютц наделает в Варшаве много шума. Вероятно, будет дано не одно представление, да это и правильно. И то уже много, если наша Опера сумеет поставить прославленное произведение Вебера. Однако, принимая во внимание цель, к которой стремился Вебер в Фрейшютце, его немецкую сущность, эту удивительную романтичность, необыкновенно изысканную гармонию, особенно пришедшуюся по вкусу немцам, можно предположить, что варшавская публика, привыкшая к легким напевам Россини, уже с самого вступления, не столько по убеждению, сколько следуя за голосом знатоков, будет хвалить хотя бы потому, что Вебера всюду хвалят ... [неразборчиво]. Ессе femina, non homo [се женщина, а не мужчина], у ректора дочка. Ей-богу, вчера говорили, что сын, нынче, что дочка; последние вести, однако, более достоверны. Вчера нас посетил почтенный муж, пан Козицкий, он ставил пиявки одному из мальчиков и много наговорил о каналах пищеводных, жевательных, гортанных, об адамовом яблоке, так как он делал операцию около горла. Он был в цветных чулочках, сапоги et сaetera [и прочее], как всегда, грязные, обычный жилет, зато шляпа новая или, вернее, подновленная. Будь добр, сообщи мне также, получил ли Ты ноты. Правда, я не послал Тебе своих пустяков, но зато вальсы Александра Рембелиньского должны Тебе понравиться, а если какой-нибудь из них покажется Тебе сначала слишком трудным, Ты только начни хорошенько шевелить своими заржавевшими пальцами (потому что Ты, наверное, в Бишоффсвердере совсем не играл) и увидишь, что они достойны Твоей особы, то есть так же хороши, как Ты. Не подумай, что последний период я написал в манере Плиния (То есть в панегирическом стиле; Кай Плиний Младший (62—113) произнес известную похвальную речь в честь римского императора Траяна.), привычка много значит, и пес иногда кажется красивым своему пану .. . Хахаха ... что за метаморфоза: пан [стал] псом, а пес паном!.. но это только на миг, так как нет пса более верного, чем я. Подбельскому лучше, хотя после своего несчастного случая ему еще раз пришлось пережить порядочный испуг; приблизительно месяц тому назад, идя как-то по Козьей ули [це], я увидел, как опрокидывается извозчичья пролетка, подбегаю и нахожу на земле Подбельского, который в первый раз выехал из дому, чтобы подышать чистым воздухом; к счастью, с ним кто-то был в экипаже и насилу пересадил его, наконец, в другой. Если бы Ты знал, какие перемены в нашем Ботаническом саду, то Ты бы схватился за голову. Таких понаделали клумб, дорожек, плантаций, кустов и т. д., что войти приятно; особенно хорошо, что у нас есть от него ключ. Если мой почерк Тебе покажется немного странным — не удивляйся, я нездоров. Если ничего не найдешь о каникулах, не удивляйся, так как об этом напишу Тебе в следующем письме. Если не посылаю Тебе своих клавицимбальных (То есть фортепианных.) бредней, не удивляйся, ибо таков уж я. Если ждешь, наконец, пожеланий от наших, то читай, что следует дальше. Мама, так же как и Папа, так же как и сестры, и знакомые, велит мне присоединить их искренние пожелания. Только Людвика ничего Тебе не желает, потому что она вот уже скоро две недели... сидит в деревне у пани Скарбек (В Желязовой Воле у гр. Людвики Скарбек, крестной матери Людвики Шопен.)... Ждем ее сегодня или завтра. Домович был третьего дня в Варшаве. Живный здоров. Пани Декерт нездорова. Особенно сердечно Тебе кланяется Барциньский. Итак, будь счастлив, дорогой, любимый Ясю, жду письма. Сердечно обнимаю. ФФ. Шопен. Твоему Папе почтение от всего дома. Панну Констанцию поцелуй от Детей в губки, а от меня — в ручки. Если увидишь Шафарню, Плону, Гульбину, Радомин, Орнувек (Деревни, расположенные по соседству с Соколове.), то вспомни меня, взгляни на картофель и с грустью произнеси: «Сюда отважный некогда вторгся на коне и здесь Крапоцка [?] пришла ему на помощь». 29. ВИЛЬХЕЛЬМУ КОЛЬБЕРГУ В ВАРШАВУ Рейнерц, 18 авг[уста 1826] (Рейнерц — немецкое название курорта Душники-Здруй, близ польско-чешской границы, где по совету врачей Эмилия и Фридерик (вместе с матерью и Людвикой) провели лето 1826 г. В честь пребывания Ф. Шопена в Душниках в 1897 г. был поставлен в городском парке памятник.) Милый Вилюсю! Проехав через Блоне, Сохачев, Лович, Кутно, Клодаву, Коло, Турек, Калиш, Остров, Мендзыбож, Олесьнице, Вроцлав, Нимш, Франкенштейн, Варту и Глатц (Нимш (Немча), Франкенштейн (Зомбковице Силезские), Глатц (Клодзко) — города в Силезии по пути из Варшавы в Душники.), мы приехали в Рейнерц, где и находимся до сих пор. Уже две недели, как я пью сыворотку и здешние воды и, как говорят, уже выгляжу несколько лучше; я якобы должен пополнеть, а следовательно, и облениться, чему Ты, быть может, и припишешь столь долгое бездействие моего пера. Однако поверь мне, что как только Ты узнаешь о моем здешнем образе жизни, так согласишься, что трудно найти минуту, чтобы посидеть дома. Утром, самое позднее в 6 часов, все больные уже у источника; здесь для медленно прогуливающихся Kur-Gaste [курортников] начинает играть скверный духовой оркестр (состоящий из полутора десятков всевозможных карикатур, во главе с тощим фаготистом, который нагоняет страх своим седлообразным и протабаченным носом на дам, боящихся лошадей). Затем следует что-то вроде костюмированного бала или, скорее, маскарада, потому что, хотя и не все в масках, но таких меньшинство и состоит оно из тех, которые за компанию дали себя повесить (Здесь Шопен, по-видимому, подразумевает евреев.). — Такая прогулка по прелестной аллее, соединяющей Anstalt [заведение] с городом, продолжается обычно до восьми, в зависимости от числа кружек, которые каждый должен выпить утром. После этого отправляются (каждый к себе) завтракать. После завтрака я обычно иду пройтись и хожу до 12, когда надо обедать, а после обеда надо опять отправляться к Brunnen’y [к источнику]. После обеда маскарад обычно еще больший, чем утром, потому что каждый расфранчен и щеголяет в другом костюме, чем утром! И снова под эту мерзкую музыку прогуливаются уж до самого вечера. Я-то, во всяком случае, вовремя ухожу домой ужинать, так как после обеда пью только два стакана Laubrunn [воды]. После ужина — спать. Когда же тут писать письма?.. Вот Тебе и весь день, — так они и проходят один за другим. Проходят так быстро, что хотя я уже давно здесь живу, но видел еще далеко не всё. Хожу я, правда, по горам, которыми окружен Рейнерц, часто, очарованный видом здешних долин, я неохотно спускаюсь, порой на четвереньках, но всё еще не был там, куда все ездят, потому что мне это запрещено. Недалеко от Рейнерца есть скалистая гора, называемая Heuscheuer, место, откуда открываются поразительные виды, но из-за нездорового воздуха вершина горы не всем доступна, а я, к сожалению, один из тех пациентов, которым запрещено туда подниматься. Но это неважно; я уже был на горе, называемой Einsiedelei (Einsiedelei (нем.) — пустынь.), потому что там живет отшельник. Взойдя на одну из самых высоких гор Рейнерца, поднимаешься по прямой лестнице приблизительно полтораста ступеней, почти отвесно высеченных в камне, к самому отшельнику, откуда открывается великолепный вид на весь Рейнерц. Мы собираемся на какую-то Hohemenze, это тоже гора в прекрасной местности; надеюсь, что эта прогулка состоится. Но я напрасно надоедаю Тебе этими описаниями, из которых Ты сможешь составить себе лишь поверхностное представление, потому что не всё, что хочется, удается описать. Что же касается обычаев, то я уже к ним так привык, что теперь меня уже ничего не удивляет. Сначала мне было странно, что вообще в Силезии женщины работают больше, чем мужчины, но теперь, когда я сам ничего не делаю, мне легко с этим примириться. В Рейнерце было много поляков, но сейчас их круг поредел; почти все, что были здесь, мои знакомые. Земляки живут довольно весело, и даже виднейшие немецкие семейства принимают участие во всевозможных салонных развлечениях. В доме, где мы живем, проживает одна пани из Вроцлава; ее дети, живые, смышленые мальчики, говорят немного по-французски. Им захотелось говорить по-польски; один из них, мой приятель, сказал, обращаясь ко мне: Zien dobry [то есть: dzien dobry — добрый день]. Я ответил: добрый день, и так как мальчик мне понравился, то я научил его произносить добрый вечер. На следующий день он всё так перепутал, что вместо добрый день сказал мне: день вечер. Я не сразу догадался, откуда эта ошибка, и едва смог ему растолковать, что говорится не день вечер, а добрый вечер. Напрасно я намарал Тебе столько лишнего; может быть, Ты предпочел бы заняться чем-нибудь другим в это время! Но я уже кончаю и отправляюсь к Brunnen’y [источнику] за полагающимися мне двумя стаканами воды и пряничком, с которым остаюсь навсегда всё тот же Ф. Шопен. Дзевановский написал мне; я думаю ему завтра ответить. Он пишет, что писал Тебе. Славный он парень, раз не забыл об этом. Был тут Альфред Корнатовский со своими родителями и сестрами; кажется, это знакомый Фонтаны, скажи ему, что он позавчера уехал. Мое почтение Твоему Папе и Твоей Маме. Сам не знаю, что я тут написал; вижу, что много, но мне не хочется перечитывать. (Юльян Фонтана (1810—1869) — польский композитор и пианист, товарищ Шопена по Варшавскому лицею и Консерватории и один из его самых близких друзей. Участник ноябрьского восстания, в 1832 г. эмигрировал во Францию, где давал уроки музыки и концертировал; был ближайшим доверенным лицом Ф. Шопена, исполнял функции его секретаря и посредника в переговорах с издателями; в конце 1841 г. уехал в Америку. Вернувшись после смерти Шопена в Европу, издал, по поручению его семьи, неопубликованные сочинения композитора. В последние годы жизни оказался в крайней бедности, оглох и в припадке отчаяния покончил с собой. В обширном предисловии к посмертному изданию сочинений Шопена содержатся воспоминания Ю. Фонтаны о Шопене («Oeuvres posthumes pour le piano de Frederic Chopin». Paris, 1855). Ю. Фонтане посвящены Полонезы op. 40 Шопена.)  перейти в каталог файлов | Образовательный портал Как узнать результаты егэ Стихи про летний лагерь 3агадки для детей |