Шопен Ф. Избранные письма. Письма 1816 Отцу в день именин, 6 xii 1817
 Скачать 23.68 Mb.
| Образовательный портал Как узнать результаты егэ Стихи про летний лагерь 3агадки для детей |
| 21. ЯНУ БЯЛОБЛОЦКОМУ В СОКОЛОВО [Варшава.] Четверг, [8] сентября [1825] Дорогой и милый Ясь! Extro, extra, extrissime [очень, очень, в высшей степени] обрадовало меня Твое письмо, потому что, прочитав его, я представил себе Соколово, то воскресенье, панталеоны (Панталеон — от имени изобретателя Панталеона Гебенштрейта (конец XVII в.) —первоначальное название усовершенствованного чембало; это был струнный инструмент большого размера, в котором удар по струнам осуществлялся палочками; в XVIII в. это название перешло на некоторые виды фортепиано, в особенности на те, у которых молоточки били по струнам сверху. Шопен часто употребляет это название для обозначения фортепиано.), яблочки и тому подобные приятно проведенные минуты. Но, extro, extra, extrissime, мне досадно, когда я подумаю, как удивило Тебя столь долгое мое молчание, и то, что Ты не получил от меня письма с вернувшейся в Шафарню коляской. — Не удивляйся, а вспомни, когда я начинаю писать письма! И кроме того, сколько ожидало меня полок, шкафчиков, ящиков, сколько сот экземпляров нот, лежащих в беспорядке на фортепиано, вперемежку, как горох с капустой (Польская поговорка.) (это даже оскорбительно Гуммелям (Иоганн Непомук Гуммель (1778—1837) — выдающийся пианист (чех по происхождению), композитор, дирижер и педагог, ученик Моцарта. Его концерты в Варшаве в 1828 г. были крупнейшим событием сезона. Впоследствии Шопен встречался с Гуммелем в Вене.), Рисам, Калькбреннерам, которые в столь обширной республике по воле судьбы очутились рядом с Плейелем (Речь идет о каком-нибудь сочинении Игнаца Плейеля (1757—1831) — плодовитого австрийского композитора и музыкального издателя, основавшего в Париже, куда он переехал в 1775 г., известную фабрику фортепиано; его сын Камилл (1788—1855), тоже композитор и пианист, возглавил фирму; в Париже Шопен был в дружеских отношениях с К. Плейелем. Ему посвящены Прелюдии ор. 28 Шопена.), Гемерлейном и Гофмейстером (Фридрих Гофмейстер (1782—1864) — лейпцигский нотный издатель.)!). — А к тому же, Мацеёвский, Ясиньский, Матушевский, Концевич, Дзеконьский (Профессора Варшавского лицея: Вацлав Александр Мацеёвский (латынь и греческий), Владислав Ясиньский (математика), Михал Матушевский (физика), Людвиг Концевич (история и география) и Томаш Дзеконьский (польский язык).), — этот предстоящий [экзамен на] Maturitas [аттестат зрелости]! Надеюсь, что, дав Тебе эти разъяснения, я тем самым уже дал Тебе отчет, и надеюсь, что в письме из Соколово меня не ждет нагоняй! Итак, сбросив с себя основную тяжесть, причем тяжесть двойную, так как ведь не только закончено excuse [извинение], но вместе с тем и вступление, и начало письма, что меня всегда приводит в затруднение (прости, что подмешал немного «макарон» (Макаронизм — употребление иностранных слов вперемежку со словами родного языка.)), — я приступаю к реальной, буквальной, alias [иначе говоря], письменной корреспонденции и сообщаю Тебе, 1-mо [primo — во-первых], что мы все здоровы. — Во-вторых, что у нас новый «скубент», сын брата Теклы Чаховской и наш племянник — Юльюш Чаховский (Юльян Петр Чаховский — родственник Шопена по матери.), который всё время зовет сестер — Тетя Зузя, Тетя Людвися, Тетя Изабелка, Тетя Эмилька, а меня — Дядя Фрицио и наполняет смехом весь дом. Tertio [в-третьих],— что в Варшаве открываются выставки, в Ратуше и залах Университета. — Я не пишу Тебе, что и где находится, потому что еще нечего смотреть и я еще ничего не видел; но коль скоро мои очи узрят какую-нибудь ж о л и т а б л о, ж о л и портрэ, жоли машин, бо пиано, бон дра, вообще кельк шоз д е к с е л а н («.. .joli tableau, joli portrait, joli machine, bon piano, bon drap, вообще quelque chose d’excellent...» — «красивую картину, красивый портрет, прекрасную машину, хорошее фортепиано, хорошие ткани, вообще нечто великолепное» (фр.).), так сразу же моя рука Тебе черкнет, а посыльный принесет из Добжина. Что касается новостей музыкальных, то слышно только, что в Варшаву собирается приехать некий ясновельможный пан Гордон, сын той купчихи, у которой в Варшаве магазин минеральных вод, ученик Пражской консерватории, игра которого мне так же любопытна, как Еве яблоко; и об этом я сообщу Тебе позже; вот и конец новостям, а вместе с ними должен наступить конец и письму, так как иначе оно бы не успело к четверговой почте, потому что уже 4 [часа] (Почта из Варшавы в направление Калиш — Познань отходила по понедельникам и четвергам в шесть часов вечера, поэтому письма, чтобы они ушли в тот же день, надо было сдавать не позже пяти.). Засим, поручив себя милостям ясновельможного Гос[ударя] и Благодетеля моего, остаюсь тем, чем был, и даже еще лучше, нежели был, потому что стал более длинным. ФФ. Шопен. Передай наше почтение Папе и сообщи ему, что пани Вилуцкая уже давно собирается ему ответить! — Сестры целуют панну Констанцию и панну Флорентину — а я целую — ручки. Мой привет Шафарне, так же как Плонному, Гульбинам, Угощу и т. д. (Окрестные села.) Мама и Папа и дети Тебе кланяются, пиши же. Пани Декерт и Барциньский, Живный низко Тебе кланяются. Так спешу, что даже конверта не делаю, а воспользуюсь только что снятым с письма Опица! Хотел взять этот конверт; но, к несчастью, он оказался слишком коротким; я обрезал письмо — но и это не помогло. 22. ЯНУ БЯЛОБЛОЦКОМУ В БИСКУПЕЦ (Бискупец — городок на правом берегу реки Оссы в Суском уезде; немецкое название — Бишоффсвердер.) Варшава, сего 30 окт[ября] 1825 Милый Ясь! Милый Ялек! . . Еще раз, милый Ясек! Ты, вероятно, удивляешься, что я Тебе так давно не писал. Не удивляйся. Сначала прочитай прошлое письмо, а затем и то, что следует ниже. Три дня назад, сидя за столом с пером в руке, я уже написал: «Милый Ясь!», и первый период письма, поскольку он звучал музыкально, я с величайшей торжественностью прочел Живному, сидевшему над засыпающим у фортепиано Гурским (Каэтан Гурский — воспитанник пансионата Шопенов.). Живный, хлопнув в ладоши (Возможно, неверно прочтенный автограф: не «klasnawszy» (хлопнув в ладоши), a «kaslnąwszy» (кашлянув).), вытерев нос, свернув платок в трубку и воткнув его в карман своего зеленого, из грубого сукна сюртука, начинает, поправляя парик, расспрашивать: «А кому пишете это письмо?» Я отвечаю: Бялоблоцкому. — «Гм, гм, пану Бялоблоцкому?» — Ну да, Бялоблоцкому. — «Ну, а куда адресуете?» — Как куда? в Соколово, как обычно. — «А не знаете ли, как поживает пан Бялоблоцкий?» — Довольно хорошо, его ноге стало лучше. — «Как! лучше, гм, гм, это хорошо; а писал ли он пану Фридриху?» — Писал, но уже давно, — отвечаю. — «А как давно?» — Отчего Вы так допытываетесь? — «Хе, хе, хе, хе, хе, хе» (смеется Живный). Удивленный, я спрашиваю: не знаете ли Вы что-нибудь о нем? — «Хехехехехе» (смеется он еще сильнее, кивая головкой). Писал ли он Вам, спрашиваю его. «Конечно, писал», — отвечает Живный и огорчает нас злополучной новостью, что Твоей ноге не лучше и что Ты уехал лечиться в Старую Пруссию (Старая Пруссия — то есть Восточная Пруссия.). А куда, в какое место? — «В Бишоффсвердер». Впервые я услыхал название этого города из уст человеческих, и хотя при других обстоятельствах я фыркнул бы от этого Бишоффсвердера, сейчас же мне стало грустно, тем более, что Ты мне ничего об этом не сообщил, и особенно потому, что был Твой черед писать мне. Так я и прервал в тот раз свое письмо и, не зная, что писать, как писать, куда писать, так опоздал с письмом, что совсем не пошел на почту. Итак, видишь, как, слово за слово, — дело дошло до столь важной для меня новости. Надеюсь, Ты простишь мне, что я не написал Тебе с прошлой почтой. Хотел бы сообщить Тебе что-нибудь новенькое, зная, что это могло бы Тебя развлечь, но, кроме следующих новостей, я ничего не знаю. Мне очень понравился Севильский цирюльник («Севильский цирюльник» (1816) — опера Джоакино Россини (1792—1868); ее премьера состоялась в Варшаве в субботу 29 октября 1825 г.) («Le barbier de Seville»), который шел в субботу в театре, находящемся теперь под управлением Дмушевского (Людвик Адам Дмушевский (1777—1847) — польский драматург, режиссер и поэт, драматический актер и оперный певец (до 1826 г.), затем директор варшавских театров, издатель и редактор газеты «Kurier Warszawski».), Кудлича (Бонавентура Кудлич (1780—1848) — известный польский актер.) и Здановича (Юзеф Зданович (1786—1839) — известный актер и певец варшавского Национального театра.). Хорошо играли Зданович, Щуровекий (Ян Непомук Щуровский (1771—1850) — известный певец Варшавской оперы, бас.), Польковский, так же как и Ашпергер (Катажина Ашпергерова (ум. в 1835 г.) — польская актриса и оперная певица.) и еще две особы: одна непрерывно сморкающаяся и чихающая, вторая — заплаканная, худая, в туфлях и халате, беспрестанно в такт зевающая. Кроме того, в Варшаву приехал из Парижа некий пан Рембелиньский (Александр Рембелиньский — рано умерший польский пианист и композитор; Шопен восторженно отзывался о его вальсах; племянник Раймунда Рембелиньского, председателя Воеводской комиссии, которой подчинялся Варшавский лицей.), племянник Председателя, который просидел 6 лет в Париже и играет на фортепиано так, как мне слышать не доводилось. Ты можешь себе представить, какая это для нас радость, ведь мы тут ничего совершенного не слышали. Он выступает не как артист, а как любитель. Не буду распространяться, описывая его беглую, ровную, закругленную игру, скажу Тебе только, что его левая рука так же сильна, как правая, — что совершенно необыкновенно у одного человека. Впрочем, мне не хватило бы целого листа, если б я захотел описать Тебе его прекрасный талант. Пани Декерт прихварывает, а мы все здоровы. Adieu [прощай], моя жизнь, я должен кончать, потому что меня ждут занятия с Мачком. Пиши мне, моя жизнь, ведь я хотел бы, чтобы наши письма мелькали подобно синкопам. Поцелуй меня. Обнимаю Тебя сердечно. ФФ Шопен серд[ечный| друг. Буньямин (Вероятно, лицейский священник Веньямин.) спрашивал о Тебе и удивлялся, что Ты ему ничего не написал. Твоему Папе передай от всех нас привет. Весь наш дом Тебя обнимает, а дети желают Тебе поправиться. Мама и Папа ожидают письма, из которого надеются узнать о Твоем здоровье, и сердечно обнимают Тебя. [Приписка на полях страницы, где передается разговор с Живным:] N [ota] b [ene]. Когда мы спросили Живного, почему он раньше ничего нам не говорил о Тебе, он нам сказал, что он нам ничего не говорил потому, что в письме Ты не просил его кланяться нам; за это он получил крепкую взбучку от Мамы. Пани Декерт и Цежиньская кланяются.   23. ЯНУ БЯЛОБЛОЦКОМУ В БИСКУПЕЦ Варшава. Се [го — ноября 1825] Дорогой Ясь! Костуся (Констанция Бялоблоцкая.) в Варшаве, и, следовательно, немыслимо, чтобы я удержался и не черкнул Тебе хоть несколько строк. Несмотря на незначительное количество новостей, которые я за это время насобирал для Тебя, я вынужден, однако, доложить Тебе их, начиная прежде всего со следующего: сначала я очень огорчился, когда узнал, что Тебе хуже, но сейчас уже вполне успокоился, так как уверен, что скоро увижу Тебя совсем здоровым. Не очень завидую Твоему горячему лечению, однако если бы я знал, что Ты от этого скорее поправишься, то и сам бы, как и Ты, почти два месяца не брился. Вероятно, Ты не получил того письма, но это неважно, Ты его еще получишь; я не мог писать в Твой Бишоффсвердер, потому что не знал, как адресовать туда. Но Костуся так добра, что если еще не переслала, то перешлет (из Соколово в Бишоффсвердер) то письмо вместе с этим. Вот как обстоят дела: как Ты уже знаешь из прошлого письма, в Варшаве повсюду хвалят постановку [Севильского] Цирюльника и говорят, что скоро увидим Фрейшютца («Фрейшютц» («Вольный стрелок») — опера выдающегося немецкого композитора, основоположника немецкой романтической оперы, Карла Марии Вебера (1786—1826). Написана в 1821 г.; ее варшавская премьера состоялась 3 июля 1826 г.), которого уже так давно собираются ставить. На тему из Цирюльника я сочинил новый полонез, который как будто нравится. Думаю отдать его завтра в литографию. Людвика (Людвика Шопен) сочинила превосходную мазурку, какой Варшава давно не танцевала. Это не только ее non plus ultra [высшее достижение], но и действительно один из non plus u1tr’о своего рода: быстрая, красивая, для танца, словом, не хвастая, — редкого качества. Когда приедешь, я Тебе ее сыграю. Я стал лицейским органистом. Поэтому моя жена (Жена — вероятно, Зузя.), как и все дети, должна вдвойне почитать меня. Да, милостивый государь, ну и голова же я! Первая персона во всём лицее после Приходского Священника. Каждую неделю по воскресеньям я играю на органе у Визитек («У Визитек...» — костел ордена Визитации на Краковском предместье был лицейским костелом, в котором Ф. Шопен в 1825 и 1826 гг. часто играл на органе во время лицейской мессы; игре на органе обучал его В. Вюрфель, профессор Варшавской консерватории и композитор. Шопен играл произведения старых мастеров и импровизировал.), а остальные поют. Трудно, жизнь моя, не смогу на этот раз написать Тебе побольше, я должен лететь к Четвертыньским (По-видимому, речь идет о княгине Людвике Четвертыньской, «опекавшей» юного Шопена.), а кроме того Костуся уходит. С почтой напишу Тебе больше, а сейчас — сообщаю, что мы здоровы, и обнимаем Тебя, а в особенности я, Твой искреннейший друг. ФФ. Шопен. Пани Декерт, Живный, Бар [циньский], Лещинь [ская], все Тебя целуют. [Приписка Живного на обороте:] Милостивый государь! Согласно обещанию, жду Вас через неделю после Нового года. Остаюсь с почтением Ваш друг и слуга Адальберт Живный. Адрес: «А Monsieur Monsieur Jean Bialobtocki». 24. ЯНУ БЯЛОБЛОЦКОМУ В БИСКУПЕЦ [Желязова Воля, суббота 24 декабря 1825] (Желязова Воля — место рождения Ф. Шопена. Усадьба гр. Скарбков в 40 километрах к западу от Варшавы, где Шопен неоднократно бывал.) Милый Ясь! Никогда бы Ты не угадал, откуда идет это письмо!.. Ты подумаешь, что из второго подъезда флигеля Казимировского дворца (В Казимировском дворце на Краковском предместье размещался в то время Варшавский лицей, а в правом его флигеле жили преподаватели — Линде, Шопен, Кольберг и др.; ныне здание Варшавского университета.)? . . Нет. Тогда оно, может быть, может быть, из, из... Не гадай откуда, это тщетно ... оно из Желязовой Воли. Один вопрос уже решен, но угадай, когда пишу, когда?.. И этого не отгадаешь; поэтому я должен Тебе сказать, что пишу, выйдя из брички и садясь за ужин в сочельник. И хотя Маме очень не хотелось позволить мне ехать, однако ничего не помогло, и, по воле судьбы, я и Людвика находимся в Желязовой Воле. Приближается Новый год, поэтому надо что-то пожелать Тебе, но чего? у Тебя всё есть, и поэтому я Тебе ничего не желаю, кроме здоровья, которое Ты должен теперь восстановить. Надеюсь, что в этом, то есть в 1826 году мы увидимся. Я пишу Тебе очень мало, потому что нечего; я здоров, мы все здоровы. Я получил Твое очень меня обрадовавшее письмо и прошу еще. Теперь Ты уже знаешь, когда я пишу, поэтому не удивляйся, что пишу так коротко и так сухо, ибо я еще голоден и не могу написать Тебе что-нибудь пожирнее; non est plenus venter itaque non scribit libenter, nisi ad te, cujus litteras quo-tidie expecto [не наполнено брюхо, поэтому не пишется охотно, разве что Тебе, писем от которого я жду ежедневно]. Вот Тебе доказательство, что я еще не забыл латыни. Но, но, если бы не этот ужин у Яворка (Юзеф Яворек (Явурек) (1756—1840) — чех по происхождению, преподаватель фортепиано в Варшавской консерватории; друг Миколая Шопена,), то я бы уже окончил письмо: третьего дня я был приглашен к нему вместе с папой на 1 а х а (но не на laxans) (Игра слов: Lachs (нем.) — лосось; laxans (лат.) — слабительное.). После первого приглашения Яворка я подумал, что у него понос и меня для подобного же приглашают, но затем, когда вынесли и показали этого lax [лосося], как его много и сколько человек его могут есть, я убедился, что это лосось, по-немецки Lachs, которого ему прислали из Гданьска. Там было много народу, и, между прочим, некий чех — ясновельможный пан Чапек (Леопольд Э. Чапек — чешский пианист и композитор, живший в Варшаве, преподаватель Варшавской консерватории; впоследствии Шопен встретился с ним в Вене.), пианист, приехавший из Вены с пани Жевуской (Александра Розалия (1791—1865) — жена Вацлава Жевуского, ориенталиста, известного под прозвищем Эмир.), об игре которого мало чего могу Тебе написать, и некий пан Жак, — но не польский жак (Жак (польск.) — бедный студент.), а чешский, из Пражской консерватории, который играет на кларнете так, как я еще никогда не слышал; достаточно Тебе сказать, что он извлекает два тона сразу на одном дыхании. Итак, поцелуй меня, Жизнь Моя. Ничего не желаю Тебе, кроме выздоровления. Надеюсь, что с каждым днем Тебе лучше, чего желают Тебе все, весь наш дом, а в особенности Я. Твой самый искренний друг. Тебе кланялись бы все, весь дом наш, если бы знали, что я Тебе напишу. Жду письма. N[ota] b[ene], в четверг уже буду в Варшаве. 25. ЯНУ БЯЛОБЛОДКОМУ В БИСКУПЕЦ Варшава, 12 февраля 1826 Милый Ясь! Мне чрезвычайно грустно, что я так давно не получаю от Тебя известий. Я писал Тебе еще в 1825 году, а теперь уже 1826-й, а я не получил ни одного письма. Панна Констанция, alias [иначе] Костуся, иногда только в письмах к Людвике, правда, более частых, чем наши, вскользь упоминает о Твоем здоровье, состояние которого, как Ты знаешь, всех нас интересует. Каждый Briefträger [письмоносец] (nota bene, не пани Вышиньская) вызывает радость, когда входит на тот голубой двор, но какое же раздражение вызывает его особа, если на лестнице не слышно его шагов или если на письме значится не Добжин, а красными буквами обозначен какой-нибудь Люблин или Радом. Но, правда, это вина не Briefträger’a, но скорее Briefschreiber’a [письмоотправителя], который, вероятно, только потому не пишет писем, что не хочет утруждать бедного толстяка, которому поневоле приходится так высоко лазить (Шопены жили на втором этаже.). На это, однако, можно сделать следующее замечание: ведь теперь довольно холодно и никто не жалуется на жару; наоборот, слышно о людях, жалующихся на холод; поэтому будет совсем не вредно, если милый Ясь заставит его еще раза два перед пасхой пошевелиться. После этого замечания надеюсь, что я обеспечил себя ответом на это письмо. Хотелось бы получить ответ и на предыдущее письмо, но в этом уже полагаюсь на Твою доброту; и, зная великодушие Короля (некогда) (Намек на какую-то роль, сыгранную Я. Бялоблоцким в любительском спектакле, которые часто устраивались у Шопенов или их знакомых.), не сомневаюсь в исполнении моих просьб. — Я не пишу Тебе о Сташице (Станислав Вавжинец Сташиц (1755—1826) — польский историк, писатель, геолог и видный общественный деятель, создатель и первый председатель Общества друзей науки; умер 20 января 1826 г., завещав похоронить себя самым скромным образом, однако ему были устроены пышные похороны, превратившиеся в демонстрацию прогрессивных и патриотических кругов Варшавы.), так как предполагаю, что Ты по газетам знаешь все подробности его пышно-убогих похорон. Упомяну только о том, что студенты несли его от [костела] св. Креста до самых Белян, где он хотел быть погребенным, что Скарбек произнес над могилой речь, что его гроб ободрали из любви и энтузиазма, и что и у меня на память остался кусочек крепа, которым были покрыты носилки, и, наконец, что 20 тысяч человек провожали тело до места погребения. По дороге произошло несколько стычек, то с купцами, которые добивались чести нести останки Достопочтенного мужа, то со штатскими, которые тоже хотели взять гроб у мужественно сопротивлявшихся студентов. Не могу вспомнить, писал ли я Тебе о смерти Дыбка (Анджей Франдишек Дыбек (1783—1826) — доктор медицины, профессор хирургии Варшавского университета.); говорят, что Немцевич (Юльян Урсын Немцевич (1758—1841) — видный прогрессивный польский общественный деятель, соратник Косьцюшко, историк, поэт, драматург и писатель, автор «Исторических песен» — «Spiewy Historyczne» (1816); после смерти С. Сташица занял пост председателя Общества друзей науки. После событий 1830—1831 гг. эмигрировал во Францию, где неоднократно встречался с Шопеном. В одном из его юмористических набросков упоминается первый концерт Шопена в Варшаве.) хворает. Все расхварываются, и я в том числе. Может быть, Ты думаешь, что всё, что я тут нацарапал, я писал на столике; нет, всё это из-под одеяла, со стиснутой чепцом головой, которая, неизвестно отчего, болит у меня вот уже 4-й день. Мне ставили на горло пиявки, потому что у меня распухли железы, а наш Ремер (Фридрих Адольф Ремер (1775—1829) — известный варшавский врач.) говорит, что это результат простуды. Правда и то, что на масленой, с субботы до четверга, я каждый вечер до 2-х не бывал дома, но это не потому, — ведь я всегда на следующий день высыпался. Я наскучил бы Тебе — больному, и куда более серьезно больному, если бы стал писать подробнее о своем недомогании, поэтому предпочитаю исписать остаток бумаги чем-нибудь другим. Итак, Твой Папа был в Варшаве, был у нас, был у Бруннера (Карл Бруннер — конструктор оргáнов.) и заказал коралион (Коралион — точнее хоралион, инструмент, по конструкции близкий к фисгармонии, созданный в 1819—1825 гг. К. Бруннером и И. Ф. Гофманом (профессор ботаники Варшавского университета). Отчим Я. Бялоблоцкого заказал хоралион для выстроенного им в Добжине костела.) для костела. Я хотел передать Тебе письмо через него, но он уехал, а наши письма остались в Варшаве. Adieu [прощай], милый Ясь, пиши же Твоему искреннему ФФ Шопену. Мама и Папа, все дети и Зузя желают Тебе скорого выздоровления. Кс[ендз] Веньямин был у меня и велел Тебе кланяться, в среду он уже начнет давать уроки. Пан Живный, пани Декерт, Барциньский, пан [на] Лещинь [ская] и все [кланяются]. N [ota] b[ene]. Барциньский (В 1826 г. А. Барциньский, готовясь к магистерскому экзамену, ушел с занимаемой им должности репетитора в пансионате Шопенов.) уже не у нас; приближается магистерский экзамен, и он не мог бы спокойно писать диссертацию, а у нас другой Academus [студент] из Люблина («Academus из Люблина» — Феликс Жоховский (1802—1868), в то время студент факультета изящных искусств Варшавского университета; впоследствии педагог и языковед.), вполне достойный заместитель уважаемого Антося. Папа в ответ на поздравления [желает] Тебе тысячу раз доброго здоровья и чтобы Ты поскорее поправился. Марыльский уже давно принес письмо, но уйдет оно только сегодня . . . [Последние три слова неразборчиво.]  перейти в каталог файлов | Образовательный портал Как узнать результаты егэ Стихи про летний лагерь 3агадки для детей |