Виндельбанд В. - Философия культуры. Избранное(... Виндельбанд в. Философия культуры избранное

Самым простым, первым, что приходит на ум, представляется рассматривать само общество как цель, которой служит деятельность индивида, и не может быть сомнения, что в телеологическом подчинении индивида обществу следует искать все содержание этической совести.
299
Однако невозможно согласиться с теорией, с которой мы часто встречаемся, особенно в современной этике, будто существование общества есть высший принцип морали и что все содержание этических предписаний сводится к категорическому требованию способствовать всему, служащему сохранению общества, и избегать всего, что может поставить под вопрос его существование или уничтожить его. Существование общества не есть абсолютная цель, значимость которой не вызывает сомнения и которую можно определить как завершение телеологической цепи всего содержания нравственного сознания. Само по себе это существование не имеет никакой этической ценности: оно не имеет его ни для общества, ни для отдельного человека. Здесь, как и повсюду, мы встречаем современный предрассудок, будто качество может быть изменено количеством! Если существование отдельного человека - не абсолютная цель, то не абсолютная цель и существование массы, какой бы большой она ни была. Сложение нулей не дает позитивной величины.
Правда, в известных обстоятельствах мы, не задумываясь, жертвуем "ради общества" существованием индивида. Но подумайте! Совершается ли это действительно только для того, чтобы могли существовать остальные индивиды? Разве существует нравственное право, которое ставило бы существование массы выше существования отдельного человека?
Действительно, в природе большинство сохраняется за счет меньшинства; но "право" большинства - это право сильного и не имеет нравственного основания. Напротив, в ряде случаев, мы, сообразно нашему этическому желанию, охотно пожертвовали бы существованием многих ради существования одного или нескольких индивидов. Следовательно, дело не в существовании, а в ценности того, что существует, когда одно жертвуется ради другого. Индивид может обладать такой самостоятельной ценностью, что мы никогда бы не пожертвовали им ради существования пусть даже многих других.
300
Существование само по себе как пустое бытие никогда не имеет нравственной ценности, и то, что общество будет просто существовать, никогда не может составлять абсолютное содержание сознания долга.
Существует ли или не существует индивид в нравственном смысле, безразлично, если он не представляет собой определенной ценности; и

совершенно так же безразлично в нравственном смысле, существует ли или не существует общество в целом, если оно еще не обладает и когда оно уже не обладает определенной ценностью.
И еще одно. Тот, кто видел бы в самом существовании общества высшую цель, для которой все особенные этические предписания требовались бы только как средства ее реализации, лишил бы себя всякой возможности судить о нравственной ценности различных обществ. Каждое реальное общество существует; если в этом состоит высшая цель, то ее осуществляют все общества, и притом в одинаковой мере. Тогда нравственная оценка распространяется только на индивидов и определяется их подчинением данному обществу, тогда нет никакого смысла говорить о том, что одно общество, один народ, одно время и т.д. в целом более нравственны, чем другие. Для того чтобы этическая оценка общества была возможна, перед ним должна стоять задача, в зависимости от выполнения или невыполнения которой определяется его ценность. Долг существует не только для индивидов, но и для народа, для времени, - для общества! Именно поэтому содержанием сознания долга не может быть просто существование общества.
Далее, если мы видим в существовании любого общества абсолютную цель, которую надо при всех обстоятельствах оправдывать и достижению которой надо способствовать, то совершенно непонятно, как наше нравственное суждение может ' объяснить свое согласие с тем, что одно общество уничтожает другое. А между тем мы не только не колеблемся, но решительно одобряем, когда европейское общество посредством распространения своей цивилизации, своих миссионеров и захватов, с помощью оружия и водки физически и духовно разрушает одно за другим "дикие" общества и наконец уничтожает их.
301
Этим согласием мы санкционировали бы право грубого насилия, если бы не были убеждены в том, что победившее общество представляет собой более высокую этическую ценность.
Из этого следует, что если материальный принцип нравственности надо искать в отношении индивида к обществу, то общество надо мыслить не просто как совместное существование массы индивидов, а как телеологическую систему, которая сама так же, как некое целое должна выполнять долг, и именно исходя из этого определяет и долг индивида. Долг индивида вырастает из долга общества. Телеологическая связь, о выявлении которой идет речь в этике, не кончается в обществе как высшей цели, а выводит за его пределы.
Если мы сначала оставим в стороне вопрос, как следует определять в отдельном случае содержание этого долга общества, который здесь

выступает только как само собой разумеющийся постулат этической оценки, то можно показать, в каком смысле и с каким ограничением существование общества следует мыслить как содержание индивидуального сознания долга.
Оно имеет ценность и может быть, следовательно, объектом нравственного воления лишь постольку, поскольку благодаря существованию общества может быть выполнен его долг. Существование общества - не высшая цель, но оно средство для осуществления этой цели; поэтому его следует желать лишь ради этой высшей цели и только ради этой цели его и можно желать.
Если с этим ограничением долг индивида следует видеть в том, чтобы не только не наносить ущерб существованию общества, но всячески содействовать ему, охранять его, то из этого можно, в свою очередь применяя метод телеологической связи к общим эмпирическим жизненным формам общества, вывести ряд запретов и велений, которые можно определить как социальные обязанности. Совершенно очевидно, что общество не может существовать, а тем более выполнять свою задачу, если поставлено под вопрос существование его членов и порядок, его обеспечивающий, если им угрожает произвол личного интереса.
302
Уважение к чужой жизни и имуществу, подчинение индивидуальных желаний общественным потребностям, послушание и подчинение отдельной воли закону целого - вес эти фундаментальные веления вплоть до жертвования при необходимости личным существованием ради целей общества, все они вытекают с телеологической последовательностью из требования социального образа мыслей как отдельные необходимые условия для реализации этих целей в отдельных необходимых условиях жизни общества. Для того чтобы показать эти веления во всей полноте, от чего здесь приходится отказаться, также необходима руководящая нить в виде эмпирических данных, которую надо было бы искать в знании общих условий общественной жизни; но обоснование отдельных велений лежит, конечно, также не в эмпирическом опосредствовании, а в очевидности, с которой отдельные предписания предстают как средства к реализации социального этоса.
Все эти предписания основаны тем самым не на каких-либо "врожденных правах" индивидов, что имеет решающее значение для отношений философии права к этике, - это обязанности индивидов по отношению к обществу и к его отдельным членам. Право возникает для индивида только
из тех требований, которые в его пользу предъявляет общественный порядок к остальным людям. Мое право состоит в том, что у других есть обязанности по отношению ко мне. При натуралистическом образе жизни сначала выступает притязание, называющее себя правом, и лишь постепенно оно

начинает разумно признавать обязательства; в нравственном бытии право следует из обязанности.
Однако все эти обязанности, которые в этом смысле были объединены под названием социальных, проявляют свой вторичный характер в том, что и они не имеют абсолютной значимости, но при определенных обстоятельствах могут быть отменены. Поскольку они лишь средства для сохранения общества и так как эта цель в качестве нравственной необходимости имеет значение лишь при условии, что общество выполняет свою задачу, то все эти обязанности упраздняются, если задачи общества требуют в особых случаях их нарушения.
303
Уважение к жизни и собственности индивида может быть, как известно, ограничено, если речь идет о высшем благе общества, и послушание существующему в данный момент общественному порядку может быть устранено именно нравственным сознанием его несоответствия задачам общества. Нет другой такой области, где применялась бы большая и более сложная казуистика и где с такой силой проявлялась бы сознательная и бессознательная софистика, как в этом ограничении социальных обязанностей "высшим" долгом. Один и тот же внешний результат, нарушение социальных обязанностей может быть как следствием простой или рафинированной безнравственности, так и глубокой, чистой нравственности. Это ведет к комедиям и трагедиям, но, несмотря на все заблуждения, обманы и самообманы, остается возможность того, что нравственным долгом становится невыполнение или нарушение той или иной социальной обязанности.
То же ограничение распространяется и на права, соответствующие социальным обязанностям и вытекающие из них, Ибо, поскольку право отдельного индивида вытекает из социальных обязанностей других по отношению к нему, оно становится этически несостоятельным, как только эти обязанности вытесняются обязанностями более высокими. Поэтому если каким-либо образом возникает необходимость сделать выбор между существованием индивида и задачами общества, то нравственное решение здесь не вызывает сомнения; но, с другой стороны, и в этом случае следует принимать во внимание, что нарушение социальной обязанности допустимо лишь в том случае, если оно оказывается необходимым средством для достижения высшей цели.
Лишь обусловленная значимость социальных обязанностей позволяет обнаружить явный параллелизм между ними и рассмотренным выше формальным долгом: оба имеют силу только при условии, что они подчиняются в качестве средства более высоким и ценным целям, и поэтому

они не абсолютные, категорические, а гипотетические и допускающие устранение императивы.
304
Это позволяет предположить, что им присуща также более близкая родственность, и ее нетрудно обнаружить. Дело в том, что все социальные обязанности связаны с отношением, в котором индивидуальная воля должна находиться к обществу и к воле других индивидов: они упорядочивают отношения проявлений воли в обществе, определяют, как отдельный индивид должен относиться к признанию индивидуальной воли другого и к желаемому обществом порядку, чтобы целое могло выполнить свое предназначение. Следовательно, они ориентируются на те формы мотивации, которые служат обществу необходимыми условиями того, что волевая деятельность его членов в своей совокупности выполнит задачу общества.
Как долг, названный формальным, всегда направлен на установление того, какие отношения должны существовать между элементами жизни индивидуальной воли, чтобы индивид выполнил свой долг, каким бы ни было его содержание, так и социальные обязанности определяют, какие должны существовать отношения между элементами жизни общественной воли, т.е. между отдельными волящими личностями, чтобы общество выполнило свой долг, каким бы ни было его содержание. Поэтому так же, как формальный долг обладает значимостью для всех индивидов, социальные обязанности обладают значимостью для всех обществ, независимо от того, в чем состоит последняя цель сознания долга в одном случае для индивида, в другом - для общества.
Таким образом, социальные обязанности содержательны, если они рассматриваются с точки зрения индивида, но формальны, если рассматриваются с точки зрения общества. Они требуют для всей социальной жизни совершенно то же, что "формальный" долг для индивидуального бытия, а именно: такой порядок элементов волевой жизни, посредством которого в одном случае может быть исполнен долг индивида, в другом - долг общества. Этот параллелизм можно проследить и в отдельных проявлениях.
305
Необходимость самообладания как подчинение сиюминутных влечений сознанию долга соответствует необходимости послушания как подчинения индивидуальной воли общей воле. Правда, возникает вопрос, и решение этого вопроса возможно только в рамках этической системы, допустимо ли полное проведение этого параллелизма; здесь дело в том, чтобы подчеркнуть эту принципиальную близость в общих чертах.

Однако все эти исследования лишь отодвигают решение вопроса о принципе морали, т.е. о содержании того, что следует желать во всех случаях, о высшей абсолютной цели. Полученный результат можно резюмировать таким образом: положение "выполняй свой долг" превратилось в положение "делай все, что в твоих силах, чтобы общество, которому ты принадлежишь, выполнило свой долг". Самый трудный вопрос, следовательно, еще остается, вопрос, можно ли определить этот долг общества в его общезначимости и независимости от движения исторических представлений и воли.
Общезначимость формального и социального долга, обнаруженная посредством телеологического метода, была в обоих случаях определена ценой отказа от содержания, и если для индивидуального сознания долга известное содержание уже намечалось в социальных обязанностях, то они значимы не сами по себе, а только как средство для достижения высшей цели, которую надлежит искать в долге общества. К рассмотрению этого вопроса ведет, следовательно, всесторонняя связь волевых процессов, которая позволит установить завершение телеологической цепи.
В чем состоит задача общества? Это кардинальный вопрос этики. Что каждое общество обладает, будь то в форме религиозной веры, в адаптации к данным практическим обстоятельствам и состояниям или в какой-либо другой форме, более или менее ясным чувством того, что оно должно выполнить определенное предназначение и концентрировать все свои силы на некоем более или менее полном свершении, можно было бы, пожалуй, принять даже как факт. Однако этика и не нуждается в таком признании. Если бы такого признания не было, это столь же мало изменило бы в нормативной общезначимости долга общества, сколь на значимость индивидуального сознания долга повлияло бы то обстоятельство, что время от времени можно встретить негодяя, для которого нет ничего святого.
306
Если существуют общества, потерявшие всякое сознание долга, то они аморальны и имеют в нашем рассмотрении этической нормы не большее значение, чем общество животных. Вопрос только в том, можно ли обнаружить в многообразном содержании отдельных исторически обусловленных обществ общую задачу, которая была бы значимой для всех как норма и масштаб оценки.
По этому вопросу в наши дни повсюду проповедуется премудрость
Просвещения, которая гласит, что общество существует для того, чтобы сделать своих членов по возможности счастливыми. и тем самым "общее счастье" становится содержательным принципом морали. Вряд ли кто- нибудь удивится тому, что это учение встречает всеобщее одобрение.
Следовательно, общество и историческая жизнь существуют лишь для того, чтобы сделать нас по возможности счастливыми! Какая превосходная, какая

своевременная мораль! Может ли быть что-либо более возвышенное, чем идея, что общество представляет собой идеал страховых компаний?
Страховое общество, основанное на взаимных интересах, в котором долг составляет взнос, а всеобщее счастье - дивиденд? Этот расчет устраивает каждого; здесь не надо искать далеких принципов, а можно спокойно оставаться на почве милого сердцу опыта, и все прекрасно замыкается в круг.
Индивиды существуют для общества, а общество, ну что же, общество существует для индивидов.
Ведь субъектом этого "всеобщего счастья" является, по видимому, сумма участвующих в нем индивидов. Общество неспособно чувствовать, лишь индивиды могут быть счастливы или несчастны. Общая опьяняющая мечта о счастье заключается только и том, чтобы у каждого был полный бокал.
Следовательно, те, кто считает это всеобщее счастье целью общества и поэтому высшим идеалом сознания долга, низводят общество до средства, способствующего обретению большого количества удовольствия, возможного только для отдельных индивидов, и тем самым не поднимаются в телеологической цепи над обществом, а вновь опускаются до отдельного индивида
*)
307
Основная ошибка этого воззрения, у представителей которого нельзя отрицать наличие известного доброжелательного стремления к общей пользе, состоит в том, что оно подводит под все отношения ценности количественные различия. При этом основной предпосылкой, которая совсем не сама собой разумеется, служит то, что при необходимости выбора удовольствие большинства предпочтительнее удовольствия меньшинства или более интенсивное удовольствие представляет собой большую ценность, чем более слабое. Но если центром тяжести оказывается по возможности более высокий уровень суммы счастья, то никому нельзя поставить в вину, если он попытается увеличить свою долю в создании суммы общего счастья посредством роста своего благосостояния, о котором он ведь лучше всех и увереннее всех может позаботиться; если же его упрекнут в том, что он достигает этой ценой счастья другого, то он легко может доказать, что в этой юдоли страдания, где идет борьба всех за существование, вообще очень трудно предоставить кому-нибудь преимущество, не лишив этого преимущества другого. Если все дело в том, чтобы общая сумма удовольствия достигла наибольшей величины, то ведь совершенно безразлично, как она распределится между отдельными людьми.
Богатым может быть и такое общество, в котором немногие очень крупные капиталы прибавляются к многим небольшим.
*)
Заметим попутно, что самым безрассудным выводом этого воззрения - вряд ли можно сказать о нем больше - было то, которое пыталось превратить это

телеологическое отношение в основание объяснения общества и предавалось прекрасным фантазиям о том, как достойные первобытные люди 'основали' общество, чтобы все стали значительно более счастливыми. В этом распространенном в эпоху Просвещения представлении цыпленок был не только умнее курицы, нет он был матерью курицы.

перейти в каталог файлов