К. Г. Юнг Один современный миф. О вещах, наблюдаемых в небе (фрагмент) М., Наука , 1993 Введение Дать точную оценку значимости событий, происходящих в настоящее время задача

как раз потому, что он полагал, будто ответил на вопрос.
Ответ был предназначен Сфинксу, а не его подмене.
* Если так называемая "Тень", иначе говоря, низшая личность преимущественно бессознательна, то — бессознательное представляется мужской фигурой .
Подобно Мефистофелю, скрывающему в пуделе свою суть,
Анима является квинтэссенцией НЛО, и так же, как
Мефистофель не представляет Фауста в целом, Анима, в свою очередь, является лишь частью целого, которое в неудобопонятной форме подразумевается под "глубоководной рыбой", круга. Анима играет здесь роль mediatrix, посредника между бессознательным и сознанием, это, подобно Сфинксу, — двойственная фигура, с одной стороны, с "животной", инстинктивной природой, с другой
(благодаря голове) — со специфически человеческой. В первой стороне заключены глубоко влияющие на судьбу силы, в последней — возможности доступной чувствам модификации. (Эта основная мысль отражается и в позднее воспроизведенной картине сновидца.)
Сновидение употребляет в этом случае мифический язык, который пользуется представлениями о потустороннем мире и ангелоподобных существах, следящих за всеми человеческими действиями.
Тем самым наглядно выражается симбиоз сознания и бессознательного.
Во всяком случае, это, видимо, самое понятное и удовлетворительное объяснение. Относительно возможных метафизических подоснов мы обязаны честно засвидетельствовать свое незнание и невозможность привести какие‐либо аргументы. Безусловно, тенденцией сновидения является стремление создать психологему, встречающуюся нам снова и снова в этой и во многих других формах, что совершенно не зависит от вопроса, понимаются ли НЛО как конкретная реальность или как субъективное явление. Психологема — это реальность в себе и для себя.
Она основывается на реальном восприятии, которое не нуждается в физической реальности НЛО и проявлялось задолго до того, как вообще пошла речь об НЛО.
Конец сновидения отводит особую роль посланию женщины , поскольку подчеркивает серьезность, даже угрожающий характер сообщения. Параллельно к этому в коллективной

психологии появляется многократно выраженное опасение, что в конце концов НЛО не вполне безобидно и что возможный контакт с другими планетами может привести к непредвиденным последствиям,
Это обстоятельство подтверждает тот факт, что запрещение определенной информации компетентными американскими властями, пожалуй, нельзя полностью отнести к области вымысла.
В эпоху", когда унификация со всеми ее деструктивными последствиями проявляется так отчетливо, серьезность, даже угрожающий характер проблемы индивидуации больше нельзя, видимо, отрицать, и эта проблема все же представляет собой важную альтернативу миру западной культуры.
Это факт, что подданный диктаторского государства лишен индивидуальной свободы, следующий факт состоит в том, что мы находимся под угрозой соответствующего политического развития, а настоящие средства защиты ненадежны. Поэтому перед нами со всей остротой встает вопрос: хотим ли мы гаг шиться индивидуальной свободы? Что мы способна сделать, чтобы воспрепятствовать такому развитию?
Обращаются к коллективным мерам и тем самым поддерживают унификацию, т.е. именно то, с чем намерены бороться. Против унифицирующего воздействия любых коллективных мер есть только одно средство: выделение и повышение ценности индивида. Требуется перемена образа мыслей, т.е. реальное признание целостного человека. Это может быть только делом отдельного человека и, чтобы стать реальным, должно начинаться с индивида. Таково послание нашего сновидения, направленного сновидцу, послание из коллективного инстинктивного основания человечества.
Огромные политические и социальные организации должны быть не самоцелью, а вынужденной временной мерой. Подобно тому как Соединенные Штаты сочли необходимым раздробить громадные тресты, тенденция к разрушению гигантских организаций с течением времени окажется необходимостью, потому что они словно раковая болезнь разъедают человеческую природу, как только становятся самоцелью и тем самым приобретают автономию. Начиная с этого момента они перерастают человека и выходят из‐под его контроля. Он становится их жертвой, и им овладевает химера ставшей никому не

подвластной идеи. Все огромные организации, в которых тонет индивид, несли эту опасность. Против этой насущной угрозы есть, видимо, только одно средство, а именно "восстановление ценности" индивида.
Однако эту превосходную меру нельзя реализовать по своему произволу, т.е. исходя из намерения и понимания, ибо отдельный человек слишком мал и слаб. Скорее для этого необходима непроизвольная вера, так сказать метафизическое повеление, которое никто не в состоянии создать искусственно, иначе говоря, намеренно и рассудочно. Подобная доминанта может сложиться только случайно. Событие подобного рода лежит в основе нашего сновидения. Мое замечание, что некоторые его детали, возможно, связаны с проблемой
НЛО, оказалось достаточным, чтобы пробудить в сновидце свойственную этому коллективному явлению архетипическую легенду, а именно нуминозное представление о метафизически обоснованном значении индивида: эмпирически человек тростирается за пределы границ своего сознания, а его образ жизни и планирование судьбы имеют гораздо большее, чем просто личное значение.
Участие "потустороннего мира" идет ему навстречу и ожидает от него деятельности, выходящей за сферу эмпирического и ее тесные границы. В результате ранг индивида повышается и удаляется в область космической важности. Это нуминозное превращение осуществляется не на основе сознательного намерения или рационального убеждения, а благодаря встрече с потрясающими архетипическими впечатлениями.
Такого рода опыт небезопасен до тех пор, пока он, как это часто бывает, воздействует на индивида обесценивающе: его Я воображает себя увеличившимся и возвышенным, тогда как в действительности оттесняется на задний план, и даже до такой степени, что оно чуть ли не нуждается в обесценивании (напр., чувство избранности), чтобы не потерять почву под ногами, хотя такая инфляция как раз и лишает его фундамента.
В явлении проступает не возвысившееся Я, а большее, т.е. Самость, символ, выражающий всего человека. Однако Я нравится считать себя человеком в целом и поэтому оно старается избежать инфляционной опасности. Эта серьезная трудность — вместе с тем основа страха перед такими наблюдениями, более

того, опасения их как болезни. Поэтому неприятна уже идея бессознательного, а тем более изучение его. Ведь прошло не так много — несколько тысячелетий — времени, когда мы жили еще в примитивном духовном состоянии с его "perils of
the soul" (душевными опасностями — англ.),"потерями души" и состояниями бешенства, угрожающими единству личности, т.е. Я. К этому еще надо добавить, что в нашем современном цивилизованном обществе эта опасность далеко не преодолена. Впрочем, она в той же мере захватывает не только индивида, а, пожалуй, в большом масштабе социальные или национальные группы, как слишком отчетливо демонстрирует наша современная история.
Именно проявление бешенства уничтожает индивида.
В отношении этой опасности может помочь только тоска, не подавляющая и не разрушающая индивида, а, напротив, созидающая целое. Однако это может произойти только тогда, когда к сознанию человека присоединяется и его бессознательное. Процесс соединения только отчасти располагается в сфере нашей воли, в другой части оно носит непроизвольный характер. С помощью сознания мы в лучшем случае можем оказаться вблизи бессознательного, а затем вынуждены ждать и наблюдать, что произойдет дальше. С точки зрения сознания процесс представляется авантюрой или "quest" (поиском — англ.),кажется чем‐то вроде "Pilgrims Progress" Джона Буньяна, которому д‐р Эстер
Хардинг
*
посвятил обстоятельное исследование и при этом показал, что, несмотря на отличие языка и представлений,
Буньян рассказывает о тех же внутренних наблюдениях, которые случаются с человеком и сегодня, если он избрал этот опасный путь. Я рекомендую эту книгу каждому, кто хотел бы уяснить, что следует понимать под процессом индивидуации. На тысячекратно повторяемый вопрос: "Что я могу делать?" — я не знаю никакого другого ответа, кроме:
"Стань тем, кем ты всегда был", т.е. той целостностью, которую мы утратили в результате условий цивилизованного, сознательного существования; целостностью, которой мы были, но не сознавали этого.
Книга
Хардинга написана настолько простым и общепонятным языком, что с ее помощью любой доброжелательный человек может получить даже без специальных познаний картину того, как обстоит дело. Из

нее ему также станет ясно, почему, несмотря на вопрос, что он со своими силами способен сделать ради воли небес в современном угрожающем состоянии мира, видимо, серьезно его волнующий, он все же охотнее склонен не действовать, а сохранить все по‐старому. Более того, очевидно, достойнее подчиняться коллективным идеалам и действовать совместно с огромными организациями, несмотря на то что они принадлежат к гробовщикам индивида. Группа всегда несколько менее ценна, чем среднее значение ее отдельного члена, а если же она состоит из множества лодырей и никчемных людей, что тогда? Тогда никуда не годятся и провозглашаемые ею идеалы. Даже правильные средства в руках извращенного человека действуют извращенно,
— гласит мудрое китайское изречение.
* Esther Harding "Jorney into Self'.N.Y., 1956.
Послание, доставленное НЛО сновидцу, заключает в себе проблему времени, показателем которой является каждый отдельный человек. Знамения появляются на небе, дабы их видел каждый. Они напоминают любому человеку о его душе и целостности, потому что именно в них, должно быть, таится ответ, который мог бы дать Запад на угрозу унификации.

III
НЛО в живописи
Огненный сеятель (рис. 2)
Благосклонная судьба соблаговолила, чтобы в момент моего решения написать эти заметки я познакомился с произведением одного художника, очень глубоко задетого современными событиями и осознавшего фундаментальны й страх нашей эпохи, а именно распространивши йся по всему миру страх перед катастрофическо й вспышкой разрушительных сил.
Ведь издавна живопись, следуя своему правилу превращать самые сильные побуждения соответствующей эпохи в наглядную картину, сделала своим предметом разрушение формы и "битье скрижалей" и создавала произведения, которые в равной степени абстрагируются и от разума, и от чувства и отличаются в такой же степени "бессмысленностью", как и осознанной незаинтересованностью в зрителе. Тем самым она, так сказать, полностью отдалась духу разложения и создала новое представление о красоте, удовлетворяющееся отчуждением от разума и чувства. Все состоит из черепков, неорганических обломков, дыр, скрещений,

инфантилизмов и аляповатостей, которые используют даже примитивную неумелость и изобличают во лжи общепринятый тезис ‐ "искусство возникает из умения". Как мода находит "красивой" любую, пусть даже абсурдную и отвратительную новинку, так и "современное искусство" требует восхищения. В нем "красота" хаоса. То, что возвещает и прославляет такое искусство, ‐ это куча блестящих черепков нашей культуры. Можно добавить, что такое смелое предприятие вызывает страх, в особенности если оно соединяется с политическими перспективами нашего неустойчивого времени.
Конечно, может представиться, что в нашу эпоху "великих разрушений" это предвещает особое удовлетворение, по крайней мере является метлой, сметающей прошлое в угол.
Автору этой картины хватило ‐ можно теперь сказать ‐ мужества осознать и средствами искусства выразить наличие всеобщего и очень глубокого страха, тогда как другие не осмеливались выбрать или не сумели избежать выбора в качестве мотива творчества столь же всеобщую, сознательную или бессознательную волю к разрушению и образно представили распыление и хаос. Они делали это с преобладанием геростратовской страсти, не знающей ни боязни, ни оглядки. Однако страх ‐ это признание поражения и из‐за боязни хаоса страстная жажда более прочной и понятной реальности, преемственности существующего и чувства полноты, т.е. культуры. Страх ‐ это сознание, что разложение нашего мира возникло из‐за его неудовлетворительности и что ему недостатет чего‐то существенного, способного предотвратить вторжение хаоса.
Фрагментарности предстоящего этот страх обязан противопоставить стремление к целостности и исцелению.
Но так как в современном мире последнее, по‐видимому, не встречается, то и нет возможности представить себя обретшим целостность.
Люди стали скептиками, а химерическая идея улучшения мира упала в цене. И именно по этой причине даже старым рецептам, ставшим в конце концов непригодными к употреблению, или не доверяют вовсе, или доверяют только наполовину. Отсутствие дельных или хотя бы заслуживающих доверия общих представлений создает положение, соответствующее tabula
rasa, на которой может появиться все что угодно. Видимо, феномен НЛО ‐ явление подобного рода.

Более или менее осознавая аналогию с НЛО, художник* нарисовал на небе над окутанным вечерними сумерками городом круглое, вращающееся огненное тело. Следуя наивному порыву к персонификации, он наделил его с помощью нескольких штрихов лицом, в результате оно стало головой, впрочем, отделенной от своего тела, что свидетельствует о ее самостоятельности. Как и голова, тело состоит из пламени. Перед нами гигантская фигура "сеятеля, сеющего на ходу". Он сеет пламя, и вместо воды с неба падает огонь. Скорее всего, это невидимый огонь, "огонь философов"*, так как на город он не влияет и нигде не вызывает пожар. Огонь падает случайно, вроде бесцельно, в разных местах, как семена из рук сеятеля. Подобно нематериальному существу, фигура проходит сквозь здания города; два мира, взаимно проникающих и не касающихся друг друга.
*Он не "saucer addiet" (фанатик тарелок — англ.) и незнаком с литературой об НЛО.
Как уверяют нас "философы", т.е. старые учителя алхимии, их "вода" в то же время "огонь". Их Меркурий ‐
"гермафродит" и "двуполое существо",
"complexio oppositorum" (сочетание противоположностей), посланец богов, единство и целостность. Правда, он же Hermes katachthomos (подземный Меркурий), испускаемый землей дух, излучаемый, как свет, и горячий, как жар, тяжелый, как металл, и легкий, как воздух; змея и орел одновременно, он отправляет и исцеляет. Это сама Панацея и, с одной стороны, Elixir Vitae (эликсир жизни ‐ лат.), а с другой ‐ смертельно опасен для несведующих людей.
Для образованных слоев предшествующих веков, на чьем вооружении находилась и философия алхимиков, она, собственно говоря, являлась religio medici (религией врача ‐
лат.) ‐ такое видение было, вероятно, полно намеков, и они без труда могли включить его в кладовую своих знаний. Для нас же это означает необычное явление, которое бесполезно рассматривать с позиции возможных сравнений: настолько то, что подразумевает сознание, отличается от того, на что направлено бессознательное.
* В дальнейшем делаются многочисленные намеки на средневековую символику, возможно, неизвестную читателю. Необходимые исторические

свидетельства он найдет в моей книге "Psychologic und Alchemie". Zurich, 1952, и в других сочинениях.
Картина изображает несоизмеримость двух миров, правда, пересекающихся, но не соприкасающихся. Хотя сеятель высеивает свое пламя на Землю, однако он беззаботно раскидывает его на населенный людьми город и на пустое пространство, и никто из смертных этого не замечает.
Картину можно было бы сравнить со сновидением, которое пытается втолковать сновидцу: с одной стороны, его сознание заполнено банальным рассудочным миром, но, с другой ‐ оно сопоставимо с призрачным ночным явлением "homo maximus".* Гигантскую фигуру, понимаемую как результат отражения, можно было бы объяснись в качестве разновидности психологического привидения из Брокене. В таком случае нужно было бы предположить существование вытесненной мании величия, неведомой самому художнику.
Тем самым вся ситуация как бы сдвинулась в патологию и уже перестала означать невротическое самосознание, оказавшееся так сказать, под рукой.
В результате устрашающий аспект апокалиптического состояния мира как бы преобразуется в индивидуальный эгоцентрический страх, который чувствует каждый, кем овладела тайная мания величия, иначе говоря, опасение, что при столкновении с реальностью маниакальное величие может потерпеть поражение. Мировая трагедия стала как бы комедией мелкого выскочки. Более того, достаточно известно, что подобные фокусы встречаются слишком часто.
Но, чтобы надежно осознать такой climax a majori ad minus, совершенно недостаточно поверхностного умничания.
Намек на значительность заключен, конечно же, не только в размере и обособленности фигуры, но и в нуминозности ее бессознательных, символико‐историчес‐ких подоснов. Если бы не было ничего, кроме личного тщеславия и инфантильного притязания на значимость, то гораздо уместее был бы другой выбор символов, а именно образа удачливого и вызывающего зависть конкурента по профессии, разумеется, представленного в соответствующей выразительной форме или в виде "повышения собственного ранга", как в аналогичных случаях демонстрирует опыт. Но здесь все указывает на противоположное: по всем признакам фигура, как уже подчеркивалось выше,

оказывается архетипической. Размерами она, подобно архаическому царю или богу, превосходит человека, состоит не из плоти и крови, а из огня; ее голова округла, словно небесное тело, словно ангел в "Откровении Ионна
Богослова", X, I, чья голова окружена радугой и "лицо его, как солнце, светит", а "ноги его, как столпы огненные" раскалены, или словно подобные звездам головы богов‐
планет в средневековых рисунках.
Голова, чтобы подчеркнуть ее самостоятельность, отделена от тела, она сопоставима с алхимической субстанцией, с философским золотом, "aurum non vulgi" (не вульгарным золотом), с элементом "голова" (elementum capitis) или "элементом
Омега" (/омега/‐голова), символом, введенным Зосимой из
Панополя (III век). Дух ‐ это странник, бредущий по земле, сеющий огонь, а стало быть, сравним с богами и с бого‐
людьми, странствующими и творящими чудеса, несущими разрушение и исцеление. Псалом 104 сравнивает божьих "слуг" с "огненным пламенем", сам бог ‐ это "пожирающий огонь". "Огонь" ‐ это напряжение любой страсти и символ
Святого Духа, который изливается в чудесах Троицы в виде отдельных очагов пламени. Все особенности фигуры, сеющей огонь, вполне традиционны, часть заимствована из известных библейских преданий, часть ‐ из унаследованной склонности к таким же, но автохтонным* представлениям и идеям.
Более или менее осознанный подход к современному феномену НЛО проливает свет на внутреннее родство обоих комплексов представлений: один предвещает другой, поскольку оба возникают из одного и того же источника. Характерно, что другая картина этого же художника берется по аналогии со сновидением за мотив голубого и белого. На ней весенний ландшафт. Над ним свод неба, чья голубизна смягчена серебристой дымкой. Однако в одном месте тонкая пелена тумана прорезана округлым отверстием, через которое видна темная голубизна свободного от дымки неба. По обе стороны окружности расположено горизонтально вытянутое, белое облачко, так что целое выглядит как глаз. Внизу по проселочной дороге деловито снуют абсолютно реалистические автомобили.
"Они это не видят", ‐ объяснил мне художник. На этой картине НЛО соответствует традиционному "оку божьему ", взирающему с неба.

В случае с этими комплексами символических представлений речь идет об архетипических образах, возникших не из свежих наблюдений НЛО, а имевших место всегда. Исторические сведения подобного рода есть также из предшествующих десятилетий и столетий. Еще 30 лет назад, прежде чем вообще зашла речь о "летающих тарелках", я наблюдал соответствующие видения во снах, скажем, например, большое количество маленьких солнц или золотых монет, падающих с неба, или образ ребенка, чье одеяние состояло из золотых лучистых кружков, странника, бредущего по полю из звезд, или восход похожего на солнце тела, которое в дальнейшем ходе видений превращается в мандалу. Я вспоминаю о картине, попавшейся мне на глаза в 1919 г.: внизу находится город, протянувшийся вдоль берега моря, будничная картина современной морской гавани с пароходами, дымящими фабричными трубами, укреплениями с пушками и солдатами и т.д. Над этим расстилается плотная пелена облаков, а еще выше вращается "строгая форма", круглый сверкающий диск, разделенный красными равносторонними крестиками на квадраты. Это два разъединенных облаками мира, не соприкасающихся друг с другом.
Поначалу сообщения об НЛО заинтересовали меня в качестве возможных символических слухов, и с 1947 г. я собирал все доступные мне публикации об этом. По моему мнению, они поразительно совпадают с символом мандалы, о чем я впервые написал в 1927 г. (в изданном совместно с
Р. Вильгельмом сочинении "Das Geheimnis der Goldenen
Blute"). Заслуживающие доверия очевидцы и специалисты по радарам охотно признают beneficium dubli*, но вынуждены указать на несомненное сходство явлений НЛО с психологическими и условиями, которые нельзя упустить из виду при анализе и оценке наблюдений. Независимо от сложившегося в результате психологического объяснения феномена, сопоставление проливает свет и на психическую компенсацию коллективного страха, обременяющего души.
То есть содержание слуха об НЛО не исчерпывается смыслом детерминистски понятого симптома, а претендует на важность и значение живого символа, иначе говоря, динамически действующего фактора, который из‐за господствующей бестолковщины и невежества вынужден, однако, ограничиться созданием визионерских слухов. Факт,

что архетипическим формам свойственна, как показывает опыт нуминозность, способствует не только расширению слухов как в пространственном, так и в содержательном отношении, но и их назойливости. Далее из нуминозности комплекса представлений следует, что он побуждает к более строгому рассуждению, вплоть до того, что в конце концов кто‐то задает вопрос: что означает подобный слух сегодня? что бессознательное современного человека готовит будущему? Если задолго до этого Афина Пал‐лада в полном вооружении появилась из головы Зевса, отца
Вселенной, то предвосхищающее сновидение заблаговременно занялось этой темой и доставило сознанию ее незаконченные эскизы. Для нас важно с помощью разума содействовать рождению грядущих явлений и поддерживать их целительное воздействие или под давлением предрассудков, узколобости и невежества вытеснять и тем самым обращать их влияние в свою противоположность, в яд и разрушение.
Меня заинтересовал вопрос, постоянно задаваемый моими пациентами. Чем полезна компенсация, которая из‐за символической формы непонятна для сознания? Конечно, отвлекаясь от тех нередких случаев, когда для понимания смысла сновидения достаточно беглых размышлений, можно считать правилом, что наличие компенсации выявляется не сразу и поэтому легко упускается из виду.
Язык бессознательного отличен от намеренной однозначности языка сознания, ибо образуется путем концентрации многих, зачастую тонких данных, чья принадлежность к содержанию сознания неизвестна. Он формируется не путем последовательных суждений, а следует за инстинктивным архаическим "паттерном",*, который из‐за своего мифического характера не признается разумом.
Реакция бессознательного
‐ естественное проявление, которое не заботится или не осуждает отдельных людей, а руководствуется исключительно потребностями психического равновесия. Таким образом, при данных условиях, как я часто наблюдал, даже непонятное сновидение может действовать компенсаторно, хотя обычно необходимо осознанное понимание, согласно алхимическому тезису: "Quod natura relinquit imperfectum,
ars perficit" (To, что природа оставляет незаконченным,
завершается искусством). Если бы дело обстояло иначе, то

размышление человека и его усилия стали бы излишними.
Со своей стороны сознание часто оказывается не в состоянии понять некоторые жизненно важные и даже им самим созданные ситуации во всей их полноте и важности и тем самым пробуждает более утонченный контекст бессознательного, который выражается не на рациональном, а на древнем, двузначном или многозначном языке. Так как метафоры этого языка простираются в отдаленную в историю развития человеческого духа, для понимания его смысла интерпретатору необходимы исторические знания.
Так обстоит дело и с нашей картиной: изображенное на ней открывает свой смысл только благодаря исторической амплификации.
Страх, источник данной картины, объясняется столкновением сознательного мира художника с необычным явлением, возникшим из другой, незнакомой ему сферы бытия. Этот находящийся сзади, внизу и наверху мир предстает перед нами как бессознательное, которое своим утонченным содержанием содействует формированию осознанного и целенаправленного образа.
Из этого возникает фигура "homo maximus", Антропоса и "filius hominis" (человека и сына человеческого) с огненней природой, возвещающего о своей божественности, т.е. нуминозности, своим подобием с такими фигурами, как
Енох, Христос
1
, Иисус Навин, и сходные воображаемые образы у Даниила и у Иезекииля*. Так как огонь Яхве** карает, убивает и пожирает, то наблюдатель имеет право вспомнить и об "огне гнева" Якоба Бё‐ме*, заключающем в себе ад вместе с Люцифером. Поэтому рассыпанные огни можно понимать и как жар Святого Духа, и как пламя дурных страстей, т.е. как ту полную страсти крайность, на которую хотя и способна человеческая природа, но которая в повседневной жизни запрещена, подавлена, сокрыта или вообще неосознанна. Пожалуй, не без серьезных оснований имя "Люцифер" подходит обоим, Христу и дьяволу. Сцены искушения (Мат. IV, 3 и далее) описывают противоречия и неоднократно упоминаемую борьбу с дьяволом и его демонами, взаимное противостояние и одновременно внутреннее единство нравственного суждения.
Противоположность существует только там, где есть одно и нет другого или где существует только односторонняя зависимость, т.е. где налицо только добро, но нет зла.

1
"Огонь пришел Я низвесть на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся" — Лук. ХIII, 49.
Огненная фигура двусмысленна и поэтому соединяет противоположности.
Она является "объединяющим символом", т.е. превосходящей человеческое сознание целостностью, всесторонне "дополняющей" фрагментарность совершенно рассудочного человека.
Одновременно она ‐ носитель и счастья, и несчастья. Чем она станет ‐ преуспеянием или гибелью ‐ зависит от разумения и нравственного решения индивида. Поэтому наша картина представляет собой нечто похожее на послание к современным людям, призывом принимать во внимание и правильно толковать "знамения, появляющиеся на небе".
Преломление феномена НЛО в фантазии художника наделяет картину характеристиками, сходными и со встречающимися нам уже при анализе сновидения. По своей сути она относится к одному измерению ‐ миру богов, который вроде бы нигде не связан с нашей реальностью.
Картина производит впечатление, что это видение отдельного, избранного индивида, которому дано видеть и особым способом понимать, что втайне делают боги на земле. Толкование, которое дал при этом явлению художник, уносится в астрономические дали от принятого объяснения, согласно которому речь идет об управляемой космической машине.

перейти в каталог файлов