Книга II нарушения темпа и ритма речи удк 376. 36 Ббк 74. 3 Л69 Авторы-составители
 Скачать 5.08 Mb.
| Образовательный портал Как узнать результаты егэ Стихи про летний лагерь 3агадки для детей |
Сравнительное достоинство психологического метода Особенности в характере и речи заики и отличие его от нормального человека. Как достигается цель излечения дидактическим способом и психологическим. Гипноз. Ход лечения по психологическому методу и результат лечения. Рациональное основание психологического метода не только положено на изучении клинической картины заикания, но и подтверждается еще следующими наблюдениями и фактами из жизни заики и нормального человека. I. Заика говорит совершенно хорошо, когда он один и спокоен. П. Нормальный человек никогда не прибегает к каким-либо усиленным дыханиям во время речи, она у него совершается не только естественно, но и бессознательно.
V. Когда заика всецело охвачен эмоцией: будет ли это радость, гнев, злоба и при этом эмоция сильно воплотится во всех выразительных местах, так что нет места появлению навязчивого представления «я заикнусь», — он говорит тоже хорошо. Такое же слияние своей личности с чужой бывает и на сцене, если, случается, заика изображает какой-нибудь тип. VI. Кому затем не известно, что речь нормального человека в таких случаях, как разговор с высокопоставленным важным лицом, в незнакомом обществе, при публичном выражении мысли, или, наконец, после того как ему сделают замечание насчет недостатков его речи, например, укажут на повторение разных присловиц, вставок (значит, вот, понимаете и т. д.), — речь у него тотчас расстраивается, делается затрудненной, с паузами, то медленной, то торопливой. В это время речь делается актом более сознательным, внимание к себе становится неприятно-навязчивым. VII. Если мы увидим не сцене актера, изображающего очень боязливого человека, увидим его боязливую фигуру, услышим дрожащий голос и т. д., но не услышим заикливой, поспешной речи, свойственной страху, то положительно должны сказать, что актер неверно изобразил боязливого человека. То же впечатление получится ив том числе, когда тот же актер внесет в картину общего страха смелое лицо или голос. Из этого видно, что речь нормальная подвергается воздействию таких же психических факторов, как и у заик. Разница только в том, что все у заик преувеличено, напряжено и проявляется в судорожной, более яркой форме, следовательно, и тут заикание, как и всякий сложный психоневроз, представляет только лишь патологические уклонения от нормы и ничего не создает нового, чего бы не было в зачаточном состоянии у здорового. Таким образом и создаются у заик такие, по-видимому, резкие особенности, отличающие его от здорового человека. Мы считаем нужным перечислить их.
Он выработал в борьбе со своим страданием необычайную психическую чувствительность, отчего он постоянно настороже и всегда возбужден. Каждый пустяк в глазах нормального человека для него событие, — могущее возбудить реакцию страха (судорогу, сердцебиение): одна улыбка, чужой взгляд, мысль спросить кого-либо, пойти в магазин и прочее.
На основании всех этих указанных черт нужно признать, что у заики речь такова, каков он сам, потому что внешние выражения, как и всегда и везде, строго соответствуют характеру внутреннего содержания, что мы и видим на примерах эмоции. В данном случае нужно изменить внутреннее содержание такой эмотивной личности и тогда, само собой, как необходимое роковое последствие, будет измененная речь. А в таком виде, в каком представляется вся личность заики, сложившаяся в течение иногда 10—30 лет страдания, она может и должна реагировать на всякие впечатления, встречи с людьми, разговоры с ними и т. д., связанные роковым образом с употреблением речи, — всегда трусливо, подозрительно, недоверчиво, напряженно, с прибавкой большого умственного и физического усилия. Немудрено, вся такая центральная иннервация соответственно отражается и на качестве произнесения речи, т. е. она будет торопливой, с паузами, толчками или же совершенно судорожной, а ощущение последней в свою очередь отразится в уме и создаст новые навязчивые мысли к существующей уже раньше: «Я сейчас заикнусь». Всякий заика наперед знает не только во время приступа судорог, но и задолго до него, на каком именно слове он заикнется, и вместо того, чтобы ослабить свое уже начавшееся двигательное возбуждение, он стремится к уловке, чтобы избавиться от предстоящего трудного слова, порожденного этим возбуждением, и очень рад, если это ухищрение удалось ему, потому что, по его мнению, собеседник не узнал про его заикание, и выходит, что он заботится о производимом впечатлении (т. е. об интересах постороннего, его мнении, одоб рении) больше, чем об излечении себя от того двигательного и умственного возбуждения, которое и было единственной причиной заикания. Похвальное мнение, быть может, он и получит на короткое время о своей способности к речи в глазах мало наблюдательного слушателя, но зато он лишний раз увеличил склонность к новому такому же возбуждению и углубил сильнее свою боязнь перед этим трудным словом. И вот, не зная себя, не зная строгой зависимости между своим душевным возбуждением и связанными с ним речевыми расстройствами, он и направляет все свои наличные усилия и старания, всю изобретательность ума на скрывание наружных проявлений внутреннего процесса, а не работает над собой, не предупреждает самый психический процесс. Естественно, он увеличивает свои затруднения, так как причинный момент остается и даже с течением времени развивается все больше и больше. Стало быть, его работа выходит бесплодной и вредной, ибо ставит главной целью не себя, не причину страдания, а одно желание показаться в глазах окружающих не заикой, иначе сказать, несчастный больной претендует на роль, к которой он не способен. Если мы подобным образом подвергнем анализу психологическое содержание таких душевных форм восприятия и настроений, как «подозрительность», или «мнительность», или состояние «ожидания», то опять и здесь найдем массу мотивов для заикливой речи. Это сделается еще понятней, когда мы припомним состояние речи у нормального человека, когда он находится под влиянием общего внимания и наблюдения со стороны окружающих, незнакомых лиц в обществе. У заик такие переживания, конечно, интенсивнее, ярче и сопровождаются не запинанием только, не рассеянностью мысли и прерыванием течения, но и положительной остановкой мысли и судорожными приступами речи. После таких объяснений значения и состава психологических состояний воли и чувства и мысли вообще не трудно понять и личность заики. Еще не объясняя больному сущности его болезни, мы остановимся только на одной внушаемости его натуры, тогда легко понять и такой опыт. Когда перед вами свежий случай заикания, еще не лечившийся нигде, то можно сказать больному такое словесное внушение: «Забудьте дыхание, будьте спокойны, вы можете говорить хорошо, только не спешите», — он тотчас же действительно заговорит хорошо, точно так же как если бы он был дома один. В это время процесс речи делается бессознательным, так как пациент не чувствует дыхания и связанного с ним напряжения, а импульсы волевые для речи получаются спокойными и изнутри, и снаружи. Следовательно, к чему тогда вся система сложных дыхательных упражнений, когда эффект хорошей речи достигается так просто, без всякой подготовки? Разумеется, такая речь в присутствии доктора продолжается все время, например 5—10 минут, и не будет такой в другом месте, потому что волевые импульсы еще не укреплены для речи продолжительной, разговорной в обществе, но так как на основании психологического изучения они хорошо известны, так как известно далее, из каких областей возникают последние, и какие уклонения их от нормальных получаются в психике больного, то развить их и укрепить не трудно в дальнейшем ходе лечения. Если так дело обстоит с психологическим методом, то посмотрим, что в состоянии сделать «дидактический метод» в лечении такой сложной болезни, как заикание. Оказывается, он достигает этой задачи при помощи только сложной системы дыхательных, голосовых, артикул ятор-ных упражнений, чисто механических средств, причем психотерапия остается совсем на заднем плане или же ее совершенно нет, это в силу ложного воззрения, что расстройство дыхательных и речевых движений — главное в картине заикания. Несчастный больной в течение значительного периода времени должен упражнять силу своих легких в ожидании излечения. Он должен постоянно только и думать об этом во всех случаях своей речи. Получит ли он освобождение от своих навязчивых мыслей, фобий, работает ли он над своей мнительностью, узнал ли он, как освободиться от своих трудных слов и нахождения новых и т. д.? , Разумеется, нет, но он зато научится разным новым уловкам, которые, быть может, облегчат его на некоторое время, как обнадеживающие средства, но вскоре опять ему изменят, и следовательно, выработанная посредством таких долгих, бесполезных, чисто акробатических упражнений «искусственная речь» опять вернется на старую дорогу и сделается такой же, как и прежде, если еще не хуже. Быть может, в немногих случаях иногда и достигается небольшой успех, да и то не благодаря «дидактическому методу», а вопреки ему, — так как пациент случайно, сам набредет ощупью на новый путь избавления развитием в себе самостоятельности и самовоспитания воли или как-нибудь изменит свое суждение или поборет в себе мнительность и неуверенность в своем поведении. Это и подтверждается ежегодно фактами лечившихся и неизлеченных пациентов, которые обращаются ко мне. Над ними приходится работать гораздо больше и труднее, чем над свежими случаями, так глубоко в памяти у них засели дыхательные упражнения. Просто удивительно, как мало такие пациенты осведомлены на счет психологического знания причины и происхождения своей болезни, все только и сводится к расстройству дыхания как главному источнику происхождения болезни, но удивление наше проходит, как только мы раскроем книгу их руководителей. Мы там действительно не найдем никаких не только полных, а даже и скромных указаний по части психологического понимания болезни и такого же лечения. Дело ограничивается только шаблонными фразами, что заикание есть, правда, душевное страдание, происходит от страха, но как связать такие отдельные факты с психологическими приемами лечения, об этом, конечно* ни слова; сообщается и об уловках, но их значение в процессе заикания безусловно не понимается. Напротив, даются такие доброжелательные советы, как избавиться от трудного слова: «Если затруднение на согласных звуках, что чаще (?) наблюдается на буквах д и т, то нужно только заставить произнести соответствующий звук мягче, а последующий гласный звук с большим протяжением, другими словами, произнести слово так, как будто первый согласный звук совершенно отсутствует», а при произнесении «гласного звука а рекомендуется рот насколько можно раскрывать больше приблизительно, как при зевоте с предварительным глубоким и быстрым вдыханием». Таких поистине курьезных советов немало, и нужно быть слишком большим невеждой и воображать, что такими приемами можно помочь заике избавиться от трудного звука, который, как известно, есть продукт боязливой воли и воображения заики. Ну теперь, вместо того, чтобы бросить уловку, он станет обходить трудное слово при помощи новой, рекомендованной даже авторитетным руководителем. Отлагая до другого раза подробный разбор этих поистине курьезных руководств для лечения заикания, мы коротко скажем, что такие и подобные им приемы путают несчастного заику, и никогда не приведут к достижению полного излечения, несмотря на все заверения авторов в своих успехах и широкие бесцеремонные рекламы в виде «благодарственных писем излеченных пациентов». Психологическое лечение заикания в детском возрасте Необходимые меры в случае острой формы заикания после испуга. Постельное содержание ребенка в изоляции его в семье. Разговор с ним шепотом и тихим голосом. Как поступать, когда причина страха известна и когда неизвестна. Косвенные меры: врачебные и средства питательные и укрепляющие. Лечение мышьяком по способу Комбе и проф. Филатова. Как поступать с неграмотным или грамотным ребенком. Следует ли говорить ребенку, чем он страдает. Случай психологического лечения у девочки 5 1/2 лет. Приступая к такой труднейшей задаче, автор не имеет цели подробно излагать психологический метод, а желает коснуться его в общих чертах, а главное — в форме практического его применения. Для первой задачи требуется более обширная работа, в состав которой могли бы войти такие отделы, как: физиология и психология детской речи, история происхождения человеческого языка, влияние семьи и школы и всей окружающей среды на образование ума ребенка, формы уклонения детской речи от нормы, первичное зарождение патологических настроений, чувствований и т. д. Такая задача не только громадна, но и встречает немало затруднений, так как многие вопросы из этой области мало исследованы или находятся в зачаточном состоянии, как со стороны медицины вообще, так и со стороны смежных с ней наук: психологии, логики, педологии, педагогики, лингвистики и т. д. На этом основании автор предложит только известный ряд положительных мер для ослабления и прекращения уже возникшего в острой форме заикания у детей после испуга и в другой форме хронической с периодическими улучшениями и ухудшениями. Мы не можем здесь воспользоваться книгой г-на Гимиллера1, изданной недавно, летом прошлого года, и посвященной как раз этому вопросу, потому что даже беглый взгляд на нее убеждает, что она лишена всякого научного содержания и представляет, наоборот, лучший образец дидактического метода со всеми присущими и указанными выше недостатками. Обычные приемы лечения по этому методу для взрослых применены и к детям без всякого психологического обоснования, без изучения и знания детской души. В ней ребенок рассматривается как автомат, и предполагается, что он при таких же родителях будет проходить терпеливо и настойчиво курс искусственной речи, на протяжении двух-шести месяцев, сидя перед зеркалом, вдыхая и выдыхая. Возможно, что у Гимиллера сердце исполнено добрыми намерениями помочь ребенку-заике, но чтобы оно проникалось к нему состраданием и жалостью, мы в этом сильно сомневаемся. Действительно, такой поистине египетский труд, — скучный и бессмысленный, — предлагаемый на двухстах слишком страницах, для сил ребенка невозможно одолеть. Скорее всего ребенок убежит от такой ежедневной гимнастики речи, а мать просто-напросто закроет книгу. Мы здесь не будем останавливаться на том, что, по словам автора, такой метод лечения основан на образцах письменного, заглазного лечения у детей. Такое бесцеремонное признание в своих приемах, далеко не научных, есть и лучшая характеристика того, как г. Гимиллер относится к своей задаче, как ее понимает и какие у него опытные основания. Нам кажется, всего этого достаточно, чтобы оправдать наше выражение, что в этой книге смотрят на ребенка как именно на автомат, у которого нет главного — этой живой души. До сих пор не было даже и скромной попытки помочь родителям, имеющим детей-заик в раннем возрасте от 4—8 лет. Между тем лечащему домашнему врачу приходится неоднократно испытывать затруднения в таком вопросе и даже иной раз игнорировать такую настоятельную потребность, ссылаясь на то, что, может быть, заикание с возрастом пройдет. На этом основании я и предложу ряд известных мер, помогавших мне в таких случаях. I. Если ребенок неожиданно заболел заиканием после какого-либо сильного аффекта или испуга, то к нему необходимо применить следующий метод: а) отделить его тотчас от других детей в отдельную комнату; b) объявить серьезно больным без доступа к нему других детей. Если в семье много детей, то можно поместить его в другую хорошую семью, с) подвергнуть постельному содержанию на время не менее трех недель. Желательно, чтобы с этих пор к нему имели доступ только мать, отец или бабушка, тетка, а также врач. При этом требуется не нарушать обычных занятий и игр, вообще привычек ребенка, разделять с ним терпеливо такие игры, забавлять насколько возможно, чтобы пребывание в постели не казалось бы скучным, особенно в первые дни. Эта мера рекомендуется с той целью, чтобы избежать и подавить подвижность ребенка, которая в данном случае вредна и поставит его сразу в условия однообразия и покойной обстановки. С другой стороны, этой же мерой устанавливается телесное и душевное спокойствие, так как страх потрясает то и другое на продолжительное время. Кроме всего этого, необходимо обязать ухаживающих за ребенком — говорить с ним медленнее обыкновенного, тихо, ясно и в то же время спокойно и ласково, без гнева, нетерпеливости и крайнего сожаления, не выражая этих чувств, однако, даже в своих манерах, взгляде, голосе. Дети, как известно, обыкновенно большие физиономисты и определяют свои шалости, проступки и свои соотношения вообще к окружающим не по смыслу и пониманию их — до такой отвлеченной мысли мозг ребенка еще не дорос, а по выражению, например, лица матери, улыбке, наморщенному лбу и т. д. Раз у матери лицо доброе, улыбающееся, — значит, сделал хорошо, и наоборот. П. Если бы судорожность ребенка не уступила этим мерам, то не медля начать говорить с ним шепотом и требовать такого же шепота от него. Если бы он сопротивлялся такому совету, то в таком случае рекомендуется со стороны ухаживающей матери наклонить голову к ребенку и просить его говорить на ухо. Тогда ребенок поймет ясно, чего от него требуют. Через несколько дней ребенок отлично выучивается говорить, так как ему это начинает даже нравиться, это, наконец, его забавляет. Скоро благодаря этим мерам, создающим главным образом длительное спокойствие, ребенок начинает незаметно сам для себя говорить то шепотом, то голосом, вперемежку свободнее, хорошо и легко. С каждым днем пребывания в постели, к которому он уже начинает относиться безразлично, он незаметно для себя продолжает говорить не спеша, без затруднений, и в нем постепенно, шаг за шагом, пробуждается поколебленная страхом вера в себя, в свою речь. Является скоро и уверенность, что он говорит так же, как и другие, и так как это все делается без всяких усилий со стороны дыхания, голоса и судорожного произнесения гласных звуков и целой фразы, то скоро должны уже явиться бессознательность к речи, спокойное внимание и отношение к ней. Такие попытки со стороны ребенка заметны сразу для окружающих, его успехи в речи должны вызывать непременно похвалу, одобрение и поощрение. Такой период начинающегося выздоровления несомненно приятный, но зато именно в эту минуту он и требует наибольшей предусмотрительности и зоркости со стороны окружающих. В это время требуется особенно тщательно охранять ребенка от каких-либо случайных влияний. Маленький пациент, сознавая покойную речь, делается уже требовательней, ему не хочется долго лежать, он просит или того, или другого, начинает явно капризничать. Вот тут то дело для матери самое трудное, требуется и не давать, чего просит ребенок, и в то же время не огорчать его, так как может получиться сильное огорчение, гнев или обидчивость на несколько часов, что также неблагоприятно отражается на только что полученных успехах речи. Дело в том, что в это время образуется у ребенка новое личное «я», высказывающее уже свои запросы и требующее их удовлетворения. Но здесь, во всяком случае, должны помочь такт и осмотрительность матери, которая и должна разбираться в просьбах ребенка. Нужно руководиться следующим: как только получится осязательный, заметный результат общего успокоения ребенка, и речь его уже в продолжении целой недели произносилась правильно и ясно, то это и есть указание на то, что можно уменьшить строгость постельного режима — позволить ребенку посидеть в кресле, на диване или на полу на несколько минут и часов, чтобы потом он опять был в постели. Игрушки он может брать и на диван и играть одинаково с ними во время лежания и сидения. Такие разрешения давать ребенку, как награду за послушание за то, что он говорит тихо, медленно и что это нравится маме и окружающим. Потом уже можно позволить впускать по очереди и отдельно других детей, лучше старших, повторяя им, что с заболевшим пациентом доктор приказал говорить немного, недолго и медленно, потому что иначе больной сильно взволнуется и утомится, ему будет хуже. Нужно показать даже на примере, как следует говорить. Гораздо лучше всегда самой матери или кому другому, кому вверено ухаживание за ребенком, присутствовать при беседе детей, чтобы вовремя своим тоном и речью направлять разговор и речь детей в границах указанных выше правил, вызывая этим бессознательную подражательность со стороны говорящих детей. Далее можно позволить детям не только говорить в течение 1/2—1 часа, но и играть с больным ребенком. Сообразно с улучшением речи увеличиваются смелость, уверенность больного ребенка, режим строгий ослабляется все больше и больше; можно наконец допустить в комнату ребенка и посторонних, как детей, так и взрослых, хорошо известных самому ребенку. Если грамотный ребенок, то он должен научиться безбоязненно читать и рассказывать в присутствии посторонних. Далее ребенку предоставляется большая свобода, он может сам подходить, задавать вопросы, исполнять поручения и все это, желательно, спокойно и смело. Очевидно само собой, что псе такие поступки и поведение должны встречать поощрение и одобрение, и это до тех пор, пока, по наблюдению самих родителей, заикание не пройдет бесследно. III. Если причина страха известна: собака, пожар, ссора, неожиданный крик или шум, ночной испуг (сновидения), падение с лестницы и т. д., то требуется, во время постельного режима, подготовлять постепенно ребенка к рассказам и слу-1 гаям, вызвавшим такой испуг, но при этом сейчас же говорить, как вы, рассказчик, или такой-то мальчик поступили, и непременно в яркой картине смелости, спокойствия, уверенности. Разнообразить такие рассказы, прямо придуманные с этой целью, или приспособлять вычитанное из книги. Все эти рассказы имеют целью вызвать в воображении ребенка сильное впечатление, невольное желание сравнить себя и поступать в таких случаях так, как рассказывается в этих рассказах. Безусловно необходимо такими рассказами заинтересовать ребенка, что скоро и обнаружится тем, что на следующий день ребенок спросит мать — «а что такой-то мальчик (положим, Володя) выходил в поле, когда увидел волка, собаку; поехал ли он опять на лошади, с которой он упал,и т. д.». Такие напоминания ясно покажут, что рассказы матери произвели должное впечатление на воображение и ум ребенка. Мать, разумеется, в таких случаях должна ответить положительно и рассказать дальше подробности про необычайную храбрость, смелость и присутствие духа Володи. После того как она убедится в том, что ребенок не только интересуется такими рассказами, но и сам уже готов следовать по таким образцам поведения, ему тогда необходимо поставить прямо на вид для решения целый ряд вопросов из жизненных положений, как бы он сам поступил в том или другом случае, но непременно, чтобы предмет опасения был бы похож на случай, от которого произошел испуг. Можно даже воспользоваться разными игрушками, картинками, куклами для этой цели, так как ребенок сам любит передавать, по-своему, разные житейские сцены в форме фантастических разговоров или подражать виденным и слышанным. Такой способностью ребенка и следует пользоваться, по мере надобности, в добавление к тем рассказам, сказкам, о которых я выше сказал. Нужно еще прибавить — эта способность очень драгоценна, и она состоит, как всякому известно, не только из одной подражательности, но и имеет характер настоящего творчества, воплощающего сразу образы зрительные, слуховые и просто умственные в двигательные формы воли, т. е. образ поведения того или иного. Не удивительно, если после таких подготовительных упражнений ребенок начнет говорить скоро в духе смелости, уверенности, безграничной храбрости, которая во время его рассказов или ответов отразится на его взгляде и манерах. Таким образом мы запечатлеем в душе ребенка, в его намерениях, решениях и ожиданиях целый ряд образов преодоления будущей опасности, от которой он уже не побежит, напротив, в нем пробудятся другие мотивы поведения. Гораздо труднее быть в том случае, когда причина страха не известна, а между тем налицо имеется вызванное им заикание. Здесь мы не можем обезопасить, расчленить на части и изменить в глазах ребенка причину, предмет страха, перед нами тем не менее все последствия потрясения, произведенные страхом и отразившиеся во всех уголках его душевного мира. Тогда придется ограничиться одним постельным режимом и связанным с ним уходом в отношении речи и путем тщательного наблюдения все-таки стараться определить, насколько возможно, причину испуга, случается, и это иногда удается. IV. Подобным образом поступать рекомендуется и в случаях хронического заикания. На первом плане — ограничивать, насколько возможно, внешнюю подвижность ребенка и в период ухудшения говорить с ним также медленно, тихо или птепотом, не прибегая совсем к каким-либо приемам дыхательной гимнастики. В период же улучшенной речи — пользоваться всяким способом, чтобы не только пробудить но и упражнять спокойствие и смелость во всех видах умственного и практического применения. Нечего и говорить, что в таких случаях уже существующего заикания у ребенка могли образоваться навязчивые представления и некоторые уловки, к которым он начинает прибегать сознательно и инстинктивно, почему картина заикания расширяется и делается упорней. В таких случаях приходится отучать ребенка от них, и лучшее средство тут опять-таки одно душевное спокойствие. Как следует относиться к заиканию, создавшемуся от подражательности, — об этом много говорили, и такой случай уже относится к лечению полной картины болезни, как у взрослого. V. Кроме этих прямых приемов психологического лечения можно рекомендовать и такие способы лечения, которые следует назвать косвенными. Во время лежания больного в постели можно делать ему общий или местный массаж, употреблять ванны, например, два раза в неделю, т-ра 28—26 Р°, продолжительность 8—10 минут, с растиранием тела, при помощи луфы или мохнатого полотенца, простыни. По предписанию врача прописывается какое-либо индифферентное лекарство для смазывания горла или делается смазывание йодовой настойкой снаружи и т. д. Тогда, видя такой внимательный уход вокруг себя, ребенок делается послушнее, проникается и сам важностью такого лечения и создает этим самым удобные условия для своего длительного душевного спокойствия, необходимого так для исправления речи. Далее рекомендуется уже с положительной целью питание и укрепление нервной системы и прежде всего молоко, по крайней мере не меньше двух стаканов ежедневно. Молочное лечение вообще в большом предпочтении при разных нервных заболеваниях по своему не только питательному значению, но и по укреплению и успокоению нервной системы. Ввиду этого мясная пища ограничивается, если ребенок любит молоко, и остается, если он упорно сопротивляется молочной пище. Кроме молока, или одновременно с ним, рекомендуется в видах общего укрепляющего лечения употребление железа, мышьяка и т. д. За последним средством утвердилась совершенно справедливая репутация укреплять мышечную и нервную систему — создавать аппетит. Он, наконец, нередко с успехом применяется в некоторых судорожных детских болезнях, как эпилепсия, хорея, тики. Для этого необходимо выдержать полный курс лечения мышьяком по способу Комбе и покойного проф. Филатова, известному детским врачам. При этом можно употреблять мышьяк в растворе соответствующего процента или в виде мышьячно-минеральной воды Левико. Все эти средства должно употреблять по назначению врача, причем весь ход лечения проводится под строгим и непосредственным наблюдением врача. Курс лечения мышьяком три недели. В случае благоприятного действия его в отношении укрепления нервно-мускульной системы, возрастания аппетита и веса в теле возможно и повторить курс лечения в течение года два раза. Вот те меры, которые может предложить психотерапия, как прямые, так и косвенные, — преследуя в последнем случае поднятие питания, уменьшение малокровия, слабости нервно-мышечной системы — таких симптомов общего физического нездоровья, которые нередко наблюдаются у больных детей. VI. Если ребенок не грамотен, то обязательно учить его грамоте даже преждевременно, например, в шесть лет, потому что тогда при обучении самый способ произношения звуков облегчается, но делать это по звуковому методу, избегая толчкового произнесения, делая его плавным, медленным. Кроме того рекомендуется избегать также всяких усиленных вдыханий и выдыханий. Для этой цели требуется какая-нибудь опытная учительница городской или народной школы, уже знакомая с таким методом обучения. Если при этом она отличается ровным, спокойным, добрым характером и обладает способностью заинтересовывать ребенка и вызывать его внимание к речевой работе, то и желать больше нечего. Если же ребенок грамотный и умеет уже сразу произносить слова, то необходимо будет научить его читать спокойно, когда он один или в присутствии посторонних. Тут уже заикание труднее, потому что оно отражается не только на разговорной, но и на книжной речи ребенка. Советы и отношения к нему такие же, как и для взрослого. Я выше сказал, что труднее всего поддаются те формы испуга, которых причина не определена, но еще труднее бывает в том случае, когда эта причина произошла от самих родителей, например ребенок получил побои или какое-нибудь наказание. Я приведу один пример из своей практики — года четыре тому назад мне пришлось наблюдать один такой случай заикания в острой форме, это было в семье одного богатого коммерсанта. Отец вполне интеллигентный, энергичный человек, предавался время от времени вспышками алкоголизма, мать молодая, вполне здоровая женщина, имела трех детей, послед-ний ребенок — это девочка 51/2 лет. Однажды за обедом отец, должно быть шутя, бросил салфетку в лицо ребенка, произошел испуг, и на следующий день девочка была почти нема и не произносила ни одного звука; в следующие дни она немного успокоилась, но не могла смотреть без страха и без слез на своего папу. Никакие ласки, поцелуи, конфеты не помогали, ребенок страшно волновался и плохо проводил ночь. На пятый день ребенок начал было говорить, но говорить с большим напряжением и очень судорожно, он только произносил первые гласные буквы или же согласные, не заканчивая слова; минутами случалось, что ребенок в присутствии матери мог сказать даже целую фразу, хотя с некоторым напряжением. Мать затем заметила, что для ребенка самые трудные слова были: кукла, Оля и папа. Меня позвали через неделю после происшествия. Не говоря здесь подробностей клинической картины болезни, я упомяну лишь о том, что ребенок, при моем появлении, сидел на коленях матери, тесно прижавшись, с плаксивым выражением лица и всей фигуры, и смотрел боязливо, поминутно поворачивая голову то на меня, то на мать, то на дверь, из-за которой показался, наконец, и сам отец, начавший скороговоркой, с виноватым видом, скорей оправдываться, чем излагать причину болезни. Я, разумеется, постарался, чтобы все объяснение было в отсутствие ребенка. Был применен метод психического лечения, в форме упомянутого выше постельного содержания, но он, к сожалению, не приносил пользы в течение почти месяца, хотя заметно ребенок успокоился, и речь его в присутствии только одной матери была хороша, при отце же ребенок продолжал быть судорожным. В это время отец уехал по делам, в провинцию. Скоро оттуда получилось известие, что он серьезно заболел. Это вызвало в семье тревогу, которая передалась и ребенку. Следовало бы ожидать ухудшения речи — нет, она держалась в хорошем состоянии, и замечено было с этого времени, ребенок начал проявлять большой интерес к отцу, часто спрашивал мать, как здоровье папы, и при этом прибавлял: «ему одному скучно» или «папочка лежит один и ему больно» и т. д. По-видимому, сначала отъезд отца успокоил ребенка, и тот страх и внутреннее недовольство, которые он чувствовал к нему, — сразу уменьшились и потом, в свою очередь, уступили место жалости, когда ребенок услышал, что папа болен. Здесь я впервые увидел перед собой то детское сердце, каким оно бывает у таких невропатических детей. Как долго оно держит в себе страх и нелегко от него отделывается. Это продолжалось до тех пор, пока противоположное чувство жалости не охватило всецело ребенка, и он, потрясенный этим, примирился окончательно с объектом своего страха, т. е. с отцом, и навсегда успокоился; такая-то перемена в душе ребенка и освободила его, наконец, и от заикания, что и наблюдалось в данном случае. Действительно, через полтора месяца после начала болезни, когда приехал отец, ребенок встретил его с живой радостью и в то же время спокойно, доверчиво и без страха садился к нему на колени, и речь его осталась навсегда хорошей. Между тем как раньше, в первый месяц лечения, ребенок отказывался от ласк и всяких забот со стороны отца, бессмысленно кричал в его присутствии и успокаивался только после ухода отца. Тогда я еще и сам не понимал, что отец, как причина страха, был в глазах ребенка воплощением всякого зла. По словам матери, случалось, что при слове папа он вздрагивал, и конфеты, оставленные отцом, оставались нетронутыми, пока мать не давала их от себя, говоря, что это ее конфеты, а не папины. Прежде чем кончить эту главу, я разберу интересный и важный вопрос, как обращаться с ребенком-заикой, и следует ли говорить ребенку про его заболевание, т. е. называть его ненормальную речь — заиканием. Я считаю необходимым сказать, что на всякого заику должно смотреть, как на серьезного больного и относиться к нему как к очень впечатлительному и раздражительному существу, которое превосходит такого же сверстника по своей чувствительности в несколько раз. Наперед необходимо знать, что его глубоко огорчает всякая насмешка, всякое чрезмерное внимание к нему со стороны братьев, сестер и других членов семьи. Кличка «заика» есть одно из самых оскорбительных выражений, и это хорошо помнит всякий, кто перенес этот тяжелый недуг. Поэтому требуется употребить все меры к тому, чтобы родная семья сделалась для него незыблемой опорой для его душевного спокойствия и безопасности, а не очагом ежеминутной вражды, оскорблений и всяких неприятных раздражений. В этом и состоит ближайшая задача семьи, если же этого не произойдет, то тогда ребенок-заика окончательно забронируется в недоверие, озлобленность, вражду и тогда уже на него не подействует никакое ласковое слово, никакое сердечное искреннее обращение. Он станет в душе совершенно чуждым человеком и навсегда глухим ко всем самым нежным чувствам, и даже сердце матери, переполненное горячей любовью к ребенку, не найдет доступа к такой замкнутой натуре. Если же ребенок не знает, что он страдает заиканием — бывают и такие, к сожалению, очень редкие семьи, — то и говорить не следует, а если знает и его уже дразнили такой кличкой в семье, в школе, тогда уже ничем не выбьешь такого обидного слова из головы; оно уже делается не только источником огорчения, обиды, ожидания, но и служит поводом и причиной для принятия тех или других предосторожностей, чтобы скрыть заикание. Конечно, следует запрещать детям называть так, но это ведь обыкновенно не достигает цели, дети всегда дети и беспощадны к замечаемому в ком-либо из окружающих недостатку. Тут может помочь только одно — изменить взгляд самого больного на это, что очень трудно и достигается только в лечебнице. Пожалуй, здесь поможет еще такт матери, когда она скажет, что такая кличка дурна и что она оскорбляет ее лично, тогда любящие дети остановятся и не причинят больше страдания своему братишке или сестре. Неткачев Д.Г. Заикание. Его сущность, причины, происхождение и лечение в детском возрасте и у взрослых. — М., 1909. — С. 41—54, 55—61, 95—108. И.И. Тартаковский Психология заикания И КОЛЛЕКТИВНАЯ ПСИХОТЕРАПИЯ  перейти в каталог файлов | Образовательный портал Как узнать результаты егэ Стихи про летний лагерь 3агадки для детей |