Мосс М. Социальные функции священного. 2000. За помощь в осуществлении издания данной книги издательство Евразия благодарит

нет (что, впрочем, не связано с первичностью или вторичностью, приписываемым им), а психологическая формулировка оказывается лишь переводом в план индивидуальной психической жизни чисто социологической структуры. Кстати, именно на это вовремя обратила внимание
Маргарет Мид в недавней публикации
4
, показав, что тесты Роршаха, примененные к туземцам, не дадут этнологу ничего такого, что бы он уже не знал благодаря чисто этнологическим методам исследования, хотя и могут предоставить удобный психологический перевод результатов, полученных независимо.
Именно эту подчиненность психологического социологическому Мосс и делает очевидной.
Разумеется, Рут Бенедикт никогда не пыталась свести типы культур к различиям психических расстройств или объяснить первые через последние. Но все же непредусмотрительно было использовать терминологию психиатрии для характеристики социальных явлений, тем более что настоящая связь устанавливается, скорее всего, в другом направлении. Обществу естественно выражать себя символически в обычаях и установлениях, но формы нормального индивидуального поведения, напротив, сами по себе никогда не бывают символическим: они являются элементами, исходя из которых строится символическая система, способная быть лишь коллективной. Только в аномальных случаях десоциализированное и в каком-то смысле предоставленное самому себе поведение реализует в индивидуальном плане иллюзию автономного символизма. Иными словами, в некоторой данной социальной группе аномальные формы индивидуального поведения достигают символизма лишь на низшем уровне и, так сказать, в масштабах, совершенно иных и не сравнимых по размаху с символизмом, в котором выражает себя группа. Таким образом, одновременно естественно и неизбежно, что индивидуальные формы психопатологического поведения, будучи, с одной стороны, символическими, а с другой, переводящими на свой язык (по определению) систему символизма иную, нежели символизм группы, дают каждому обществу некий дважды (поскольку речь идет о явлении индивидуальном и патологическом) ослабленный эквивалент символов, отличных от его собственных, но смутно напоминающих при этом о нормальных формах, реализованных в масштабах коллектива.
Вероятно, можно идти даже дальше. Сфера патологического никогда не сливается со сферой индивидуального, поскольку различные типы болезней распределяются по категориям, допускают классификацию, а доминирующие
4
М. Mead. «The Mountain Arapesh», American Museum of Natural History, Anthropological Papers, vol. 41, Part. 3, New
York, 1949, p. 396.
413
формы различаются в зависимости от общества и исторического момента в пределах одного общества. Понытка сведения социального к психологическому через посредничество психопатологии, предпринятая некоторыми исследователями, покажется еще более иллюзорной, если мы допустим, что каждому обществу присущи свои наиболее распространенные формы психических расстройств и что они не в меньшей степени, чем нормальные формы, являются производными от коллективного порядка и даже в исключительных случаях остаются с ними связаны.
В своей работе о магии (позже мы вернемся к ней, но, чтобы оценить ее по достоинству, надо учесть, когда она была написана) Мосс замечает: хотя «симуляция мага относится к явлениям того же свойства, что и симуляция, наблюдаемая при невротических состояниях», не менее справедливо, что и категории людей, становящихся колдунами: «увечные, юродивые, невротики и фокусники на самом деле образуют что-то вроде общественных классов». Он добавляет:
«Магические достоинства дают им не их личные физические черты, а отношение общества ко всем им вместе взятым». Таким образом, Мосс ставит здесь проблему, так и не разрешенную им самим, однако мы можем попытаться изучить ее вслед за ним.
* * *
Удобно сравнить шамана в состоянии транса или человека одержимого с невротиком. Мы и сами делали это
5
, причем такая параллель вполне оправдана в том смысле, что в состояниях обоих типов, похоже, действительно появляются общие элементы. Далее, однако, начинаются ограничения: во-первых, при просмотре кинематографических материалов, фиксирующих пляски одержимых, психиатры говорят, что не могут охарактеризовать такое поведение как одну из знакомых им на практике форм неврозов. Во-вторых, и это даже важнее, этнографы, наблюдающие колдунов и одержимых, приходящих в это состояние систематически или же однократно, не соглашаются, что эти люди, нормальные во всех отношениях вне вполне определенных общественных условий, в рамках которых и наблюдается проявление их

одержимости или колдовства, могут рассматриваться как больные. В обществе, где встречается одержимость, это состояние доступно для всех; его особенности фиксируются традицией, а значение подтверждается коллективным участием. Во имя чего мы должны утверждать, что людей, ничем не примечательных в своей группе, пользующихся во всех действиях обыденной жизни всеми своими интеллектуальными и физическими способностями и лишь случайно переходящими в значимое и одобряемое обществом состояние, надо рассматривать как ненормальных?
Это противоречие может быть разрешено двумя разными способами. Либо состояния, описываемые как «транс» или «одержимость» не имеют ничего общего с тем, что в нашей культуре называется психопатологическими заболеваниями, либо их можно рассматривать как состояния, аналогичные патологиям, и тогда связь с патологическими состояниями будет не присущей им по природе, а производной от специфических условий нашего общества. В таком случае мы должны принять одно из двух: либо так называемые душевные болезни, по сути не имеющие отношения к медицине, должны рассматриваться как социальное влияние на поведение индивидуумов, которые, благодаря свой личной истории и конституции, в некоторой степени
5
«Le Sorcier et sa magie», Les Temps modernes, mars 1949. 414
отделились от группы, либо нам придется признать у них наличие действительно патологического состояния физиологического происхождения, которое лишь создает благоприятную почву или, если угодно, «сенсибилизирующую» почву для некоторых символических форм поведения, смысл которых раскрывается лишь при учете социальных факторов.
Нет нужды начинать споры на эту тему; если мы и привлекли внимание к этой альтернативе, то лишь затем, чтобы показать, что возможно разработать чисто социологическую теорию душевных расстройств (или того, что мы считаем таковыми) не опасаясь, что однажды физиологи откроют биохимический субстрат неврозов. Даже и в этом случае теория осталась бы верной.
Достаточно представить себе строение такой теории. Любая культура может рассматриваться как совокупность символических систем, на первом уровне которой располагаются язык, система правил брачных отношений, экономические отношения, искусство, наука, религия. Все эти системы призваны выразить определенные аспекты физической реальности и реальности социальной, плюс к тому взаимоотношения между этими типами реальностей и между самими символическими системами. Однако символическим системам так и не удается сделать это исчерпывающе удовлетворительным образом, кроме того, они далеко не эквивалентны — все это следует, прежде всего, из присущих каждой системе собственных условий функционирования: системы несоизмеримы друг с другом; кроме того, ход истории привносит в системы чужеродные элементы, определяет соскальзывание одной культуры в направлении другой и сбои относительного ритма эволюции различных систем.
Итак, из того факта, что общество всегда существует в конкретном времени и месте и потому подвержено влияниям других обществ и предшествующих этапов собственного развития; из того факта, что даже в некоем теоретическом обществе, которое, как мы можем вообразить, существует без контактов с другими и даже не испытывает зависимости от своего прошлого, символические системы, совокупность которых составляет культуру или цивилизацию, но которые все равно остаются несводимыми друг к другу (так как перевод одной системы в другую обусловлен введением констант, которые являются иррациональными величинами), следует, что ни одно общество не является целиком и полностью символическим. Точнее, обществу никогда не удается дать в равной степени всем своим членам средства полностью включиться в создание символической структуры, которая для нормального мышления реализуется только в плане общественной жизни. Собственно говоря, сходит с ума, отчуждается человек, которого мы называем психически здоровым, потому что он соглашается существовать в мире, определяемом исключительно отношением «я» и другого
6
. Индивидуальное душевное здоровье подразумевает участие в общественной жизни, а отказ (впрочем, это зависит от особенностей, которые общественная жизнь диктует) соответствует появлению душевных расстройств.
Таким образом, любое общество сравнимо с вселенной, состоящей из дискретных, однако высоко структурированных масс. Поэтому наличие определенной части (она может быть разной) индивидуумов, находящихся, так сказать, вне системы или между разными системами, неизбежно.
От них группа требует и даже навязывает им некоторые притворные формы компромисса, недоступные на уровне коллектива, воображаемые переходы,
6
Как нам кажется, именно такой вывод следует из глубокого исследования Лакана: Jacques Lacan «L'Agressivite en
Psychanalyse», Revue franfaise de Psychanalyse, no. 3, juillet-septembre 1948.

415
воплощение синтеза несовместимых вещей. Во всех внешне явно ненормальных состояниях
«больные» лишь транскрибируют состояние группы и проявляют ту или иную ее константу. Их периферийное положение по отношению к некоторой локальной системе не мешает им быть, тем не менее, столь же равноправной составной частью, как и локальная система системы глобальной.
Точнее, если бы они не были такими покорными свидетелями, то глобальная система подверглась бы риску рассыпаться на множество локальных. Таким образом, можно сказать, что для всякого общества отношения между нормальными и особыми формами поведения являются отношения взаимодополнительности. В случае шаманизма и одержимости это очевидно, но и не менее справедливо это для форм поведения, которое наше собственное общество отказывается группировать и легитимизировать как призвания, оставляя реализацию некоторого статистического эквивалента на совести индивидуумов, чувствительных по причинам историческим, психологическим, социальным или физиологическим, все равно каким, — к противоречиям и прорехам в социальной структуре.
Итак, мы видим, почему и каким образом колдун становится фактором социального равновесия; то же самое относится к пляскам и церемониям одержимых . Но если наше предположение верно, из него следует, что душевные расстройства, присущие каждому обществу и часть индивидуумов, затронутых этими расстройствами, являются конститутивным элементом особого типа равновесия, свойственного данному обществу. В своем весьма примечательном исследовании, появившемся сравнительно недавно, Надель отмечает, что любой шаман «в повседневной жизни не оказывается «ненормальным», невротиком или параноиком, что в противном случае он рассматривался бы не как шаман, а как сумасшедший», следовательно, утверждает Надель, между патологическими расстройствами и поведением шаманов существует связь, однако заключается она не столько в уподоблении форм поведения шамана поведению патологическому, сколько в необходимости определить патологическое поведение, соотнося его с поведением шамана.
Именно потому, что шаманское поведение нормально, в обществах, где есть шаманы, многие состояния, которые рассматривались бы в другом месте как патологические, могут оставаться нормальными. Сравнительное изучение групп, где есть шаманы и где их нет, в географически ограниченном пространстве показывает, что в отношении психопатических склонностей шаманизм может играть двойную роль: с одной стороны, он эксплуатирует их, с другой — дает им выход и стабилизирует их. Действительно, группы, не знающие шаманизма, под влиянием контакта с цивилизацией переживают рост числа психозов и неврозов, а в других сообществах ускоряется развитие шаманизма, однако без возрастания количества душевных расстройств
8
Таким образом, этнологи, пытающиеся представить некоторые ритуалы совершенно независимыми от какого бы но ни было контекста психопатологии, движимы несколько боязливыми благими намерениями. Аналогия прослеживается явно, а отношения, возможно, даже могут быть предметом применения количественных методов. Это не означает, что так называемые примитивные общества находятся под властью сумасшедших; скорее, это мы, не задумываясь, рассматриваем социальные явления так, словно они относятся к патологии, в то время как на самом деле они ничего общего с ней не имеют или, по крайней
7
Michel Leiris. «Martinique, Guadeloupe, Haiti», Les Temps modernes, no. 52, fevrier 1950, p. 1352-1354.
8
S. F. Nadel. «Shamanism in the Nuba Mountains», Journal of the Royal Anthropological Institute, vol. LXXVI, Part. I, 1946
(опубл. в 1949).
416
мере, два этих аспекта следует разделять самым строгим образом. Фактически, под вопросом оказывается само понятие душевной болезни. Ведь если, как утверждает Мосс, индивидуальнопсихологическое и социальное сливаются друг с другом, было бы абсурдом применять в тех ситуациях, когда общество и физиология соприкасаются самым непосредственным образом, к одной из двух сфер понятие (например, болезни), имеющее смысл лишь в другой сфере.
Некоторым наш экскурс, несомненно, покажется опрометчивым, но доходя до последних границ мысли Мосса или даже выходя за них, мы лишь хотели продемонстрировать богатство и плодотворность тем, которые он предлагал читателям и слушателям. Присущее Моссу понимание символизма, целиком подчиненное социологическим доктринам, сформулировано, как и у
Дюркгейма, неосторожно: в докладе об «Отношениях психологии и социологии» Мосс все еще верит в возможность создания социологической теории символизма, хотя очевидно, что надо искать символические корни общества. Чем больше мы отказываем психологии в компетенции, распространяющейся на все уровни душевной жизни, тем в большей степени мы вынуждены признать, что лишь она (вместе с биологией) способна объяснить происхождение базовых

функций. Не менее справедливо, что иллюзии, связываемые сегодня с понятием «типичной личности» или «национального характера», и порочный круг рассуждений, следующий из этих понятий, основываются на вере в то, что индивидуальный характер символичен сам по себе, между тем, Мосс предупреждал, что (если исключить психопатологические явления) индивидуальное дает сырье или элементы символизма, который, как мы видели выше, даже в плане группы не приходит к своему завершению. Так что и в плане нормального, не в большей мере, чем в плане патологического распространение методов и техник психоанализа на индивидуальную психическую жизнь способно зафиксировать образ общественной структуры.
Это не та волшебная палочка, которая поможет этнологии уйти от себя самой.
Индивидуальная психическая жизнь не отражает всей жизни группы; и уж, конечно, не предопределяет форму группы. Значение и важность сегодняшних исследований в этом направлении состоит лишь в том, что индивидуальная психическая жизнь дополняет социальное.
Эта комплемен-тарность индивидуальной психики и социальной структуры делает возможным плодотворное сотруднического этнологии и психологии, о котором говорил Мосс. Однако подобное сотрудничество даст какие-то результаты только в том случае, если этнология ради описания и объективного анализа обычаев и установлений не позволит оттеснить себя на второй план и анализ социальных аспектов останется на первом месте, которое не станет подвергаться сомнению в угоду углубленному изучению индивидуальных случаев и субъективных обстоятельств.
II
Таковы, как нам кажется, основные моменты, на размышление о которых могут навести три эссе:
«Психология и социология», «Идея смерти» и «Техники тела». Еще три работы, дополняющие этот том (и занимающие большую его часть) — «Общая теория магии», «Очерк о даре» и
«Понятие личности»
9
— представляют не менее важный аспект мысли Мосса, который легче выделить, если проследить путь, проделанный им за двадцать лет,
9
В дополнение к этим работам: «L'Ame et le Prenom», Communication a la Societe de Philosophic, 1929.
143ак. 3106 417
разделяющих «Магию» и «Дар», вехи которого таковы: «Искусство и миф» , «Anna-Viraj»
11
,
«Происхождение понятия денег»
12
, «Боги Эве денег и обмена»
13
, «Архаическая форма договора у фракийцев»
1
*, «Комментарии к одному тексту Посидбнйя»
5
, и дополнить капитальное «Эссе о даре» текстами, свидетельствующими о той же ориентации: «О некоторых примитивных формах классификации»
16
(в соавторстве с Дюркгеймом), «Эссе о сезонных изменениях эскимосских сообществ»
17
, «Gift, Gift»
18
, «Родство в Щутку»
19
, «Wette, Wedding»
20
, «Мужское и женское имущество в кельтском праве»
21
, «Цивилизации» , «Фрагмент плана общей описательной социоло гии»
23
Действительно, хотя «Эссе о даре», вне всяких сомнений, является шедевром Мосса, его самым известным произведением, оказавшим на других исследователей наиболее глубокое влияние, мы бы допустили грубую ошибку, оторвав его от других работ. Именно «Эссе о даре» вводит и утверждает понятие тотального социального- факта, но мы без труда заметим, как это понятие связывается^ с другими темами, рассмотренными выше и лишь на первый взгляд отличающимися.
Можно даже сказать, что оно их направляет, поскольку, подобно им, понятие тотального социального факта лишь более систематично и полно пытается определить социальную реальность; лучше сказать, пытается определить социальное как реальность. Ведь социальное обретает реальность, лишь интегрируясь в систему, и это один из главных аспектов понятия тотального факта: «После вынужденных и несколько излишних разделений и абстракций, социологи должны попытаться вновь собрать целое». Но тотальный факт не станет таковым благодаря простой реинтеграции разрозненных аспектов — семейного, технического, экономического, юридического, религиозного, каждый из которых с определенной точки зрения мог бы представлять всю целостность. Он воплощается в индивидуальном опыте, причем двояко: прежде всего, в индивидуальной истории, «позволяющей наблюдать поведение целостных существ, не расчлененных на отдельные способности», и затем в том, что хорошо бы назвать (возвращаясь к архаичному значению слова, применимость которого в данном случае очевидна) антропологией,
то есть системе интерпретации, учитывающей одновременно физический, физиологический, психический, и
10
«L'Art et le Mythe», Revue Philosophique, 1909.
11
«Anna-Viraj», Melanges Sylvain Levy, 1911.
12
«Origine de la Notion de Monnaie», L'Antropologie, 1913-1914.
13
«Dieux Ewhe de la Monnaie et du Change», Ibid.

14
«Une Forme archaVque de Conrat chez les Thraces», Revue des Etudes grecques, vol. XXXIV, 1921.
15
«Commentaires sur un Texte de 'Posidonius», Revue Celtique, 1925.
16
«De quelques Formes primitives de Classification», Annee Socilogique, VI, 1901-1902 (ссылка на, русское издание!).
17
«Essai sur les Variations saisonnieres des Societes eskimo», Annee Socilogique, IX, 1904-1905.
18
«Gift, Gift», Melanges Adler, 1,925.
19
«Parentes a Plaisateries», Rapport de I'Ecole des Hautes Etudes, Annuaire, 1928.
20
«Wette, Wedding», Proces-verbaux de la Saciete d'Histoire du Droit, 1928.
21
«Biens masculins et. feminins en Droit celtique», Proces-verbaux des Jornees d'Histoire du Droit, 1929.
22
«Civilisations». B: «Civilisation, le mot et l'idee»,<. Centre international de Synthese, Premiere semaine, 2-eme fascicule, Paris, 1930.
23
«Fragment d'un Plan de Sociologie generate descriptive», Annales Sociologiques, serie A, fasc. 1, 1934.

перейти в каталог файлов