Шопен Ф. Избранные письма. Письма 1816 Отцу в день именин, 6 xii 1817
 Скачать 23.68 Mb.
| Образовательный портал Как узнать результаты егэ Стихи про летний лагерь 3агадки для детей |
| (См. Ferdynand Ное sick. Chopin, т. I. Warszawa, 1927, стр. 171—173.) По возвращении из Вены Шопен провел на родине немногим более года. Это время интенсивного творческого труда. Шопен создает несколько значительных произведений — в том числе оба фортепианных концерта, которые он впервые исполнил вскоре после их завершения. И об этих выступлениях Шопен очень живо и очень детально, не без обычного для него юмора, рассказывает в своих письмах. В этом отношении интересно письмо к Войцеховскому (от 27 марта 1830 г.), где Шопен сообщает о первом исполнении концерта f-moll. Об исполнении концерта e-moll, своем последнем публичном выступлении на родине, Шопен пишет тому же Войцеховскому 12 октября 1830 года. Еще летом 1830 года был решен Шопеном и его семьей вопрос о новой заграничной поездке молодого музыканта. Письма Шопена показывают, что на этот раз он неохотно расставался с родиной. «... Мне представляется, что уезжаю, чтобы навсегда забыть о доме; мне представляется, что уезжаю, чтобы умереть, — а как, должно быть, горько умирать на чужбине, не там, где жил. Как ужасно мне будет видеть у смертного ложа вместо родных равнодушного врача или слугу... выхожу из дома, иду на улицу, тоскую и снова возвращаюсь домой, — зачем? — для того, чтобы хандрить» (письмо к Т. Войцеховскому от 4 сентября 1830 г.). Несколько позже Шопен пишет (тому же Войцеховскому) о предстоящем отъезде в обычном для него в те годы шутливом тоне: «... у меня самое искреннее намерение уехать украдкой, никому не говоря ни слова, через неделю, считая от субботы, и это без пощады, невзирая на жалобы, слезы, упреки и падания к моим ногам. Ноты в узелок, ленточку (память о Констанции Гладковской. — А. С.) на сердце, сердце в руки — и в дилижанс. Слезы покатятся, как горох, со всех сторон города вдоль и поперек... Я же буду холоден и бесчувствен, как камень, и буду смеяться над бедными детьми (так Шопен называет обычно сестер.— А. С.), которые так трогательно будут со мною прощаться» (от 22 сентября 1830 г.). 2 ноября 1830 года Шопен покинул Варшаву, в которую ему не пришлось уже возвратиться. Встретившись, как заранее было условлено, в Калите с Т. Войцеховским, Шопен вместе с ним выехал в Вену, посетив по пути Вроцлав и Дрезден. Через неделю после приезда Шопена и Войцеховского в Вену из Варшавы пришла весть о вспыхнувшем в Польше (29 ноября 1830 г.) восстании. Подлинный патриот, выросший в атмосфере национально-освободительных мечтаний и надежд, Шопен считал, что в эти исторические дни его место на родине. К сожалению, не сохранилось письмо, в котором Шопен сообщал родным о возвращении в Варшаву (письмо это видел один из авторов мемуаров о Шопене; возможно, что письмо было уничтожено родными Шопена по соображениям конспирации). Планы Шопена нарушило полученное накануне отъезда письмо отца: предвидя решение сына, Миколай Шопен настаивал, чтобы Фридерик остался за границей и служил отечеству лишь своим искусством. Того же категорически потребовали Войцеховский и поляки, жившие в Вене. С тяжелым сердцем Шопен подчинился. Проводив Войцеховского, выехавшего в Польшу, он остался в Вене. По письмам Шопена, весьма подробным, легко представить, как прошли несколько месяцев, проведенные им в Вене. Но если письма эти просмотреть невнимательным взглядом, то столь же легко обмануться. Обычная общительность не изменяет Шопену. Мы узнаём из его писем, что у него много знакомых, с которыми он часто встречается. Как всегда, он регулярно посещает оперу, бывает в концертах. Из музыкальных впечатлений едва ли не наиболее сильное — игра Славика, о котором уже упоминалось. Высоко оценивает Шопен игру виолончелиста Й. Мерка. Меньше понравился ему прославленный впоследствии пианист С. Тальберг, в то время еще восемнадцатилетний юноша. В письмах к родным Шопен с обычным юмором описывает венские развлечения, рассказывает забавные анекдоты. Но не в этих письмах, которые Шопен пишет, оберегая душевное спокойствие родителей, открывает он свои подлинные чувства и мысли. «Родителям скажи, что я весел, ни в чем не нуждаюсь, великолепно провожу время и никогда не бываю один». Рядом с этой строкой другая: «Жить, умереть, — сегодня мне всё равно» (письмо к Матушиньскому от 1 января 1831 г.). Письма Шопена показывают, что он с болью ощущает и свою оторванность от родины, и разлуку с близкими людьми, в частности с Констанцией (см. только что цитированное письмо к Матушиньскому). О собственном творчестве Шопен, как обычно, почти не упоминает. Но есть в его венских письмах несколько строк, на которые следует обратить внимание, хотя они и не касаются непосредственно сочинений Шопена. «... Если бы я мог, то разбудил бы все звуки, какие бы только внушило мне слепое, бешеное, неистовое чувство, чтобы хоть отчасти угадать те песни, которые пело войско Яна (Шопен имеет в виду польского короля Яна Собеского, одержавшего в XVII веке недалеко от Вены победу над турецкими войсками.) и рассеянные отзвуки которых до сих пор блуждают по берегам Дуная». «В гостиных притворяюсь спокойным, а вернувшись домой, бушую на фортепиано» (письмо к Матушиньскому от 26 декабря 1830 г.). Возможно, что в этих «бушеваниях за фортепиано» и родились полное «бешеного, неистового чувства» мрачно-бурное Скерцо h moll и грандиозный Этюд c-moll, котором слышится то страстный протест, то душевное смятение, то гордый вызов (этот Этюд впоследствии включен в серию этюдов ор. 25). Вместе с h-moll’ным Скерцо и с-moll’ным Этюдом в музыку Шопена вошли трагические образы, которых мы не встретим в его сочинениях варшавских лет. Высокий трагизм h moll’ного Скерцо и c-moll’ного Этюда, так же как и ряда других произведений Шопена, — отражение трагедии его родины. Летом 1831 года Шопен решил покинуть Вену. Столица Австрии на этот раз не оправдала его надежд, хотя и дала ему немало ценных художественных впечатлений. Шопену не удалось добиться самостоятельного выступления. Правда, он с успехом играл в двух концертах, но этого ему было недостаточно: не считая себя вправе длительное время пользоваться поддержкой отца, он думал о заработке. Шопен решил переехать в Париж; ему казалось, что в столице Франции, только что сбросившей (в 1830 г.) тиранию реставрации, польский музыкант легче сможет создать себе прочное артистическое положение, достичь материальной независимости. Переезд в Париж занял немало времени: Шопен по пути задержался в Мюнхене, затем в Штутгарте. Именно здесь, в Штутгарте, он получил известие о взятии Варшавы (8 сентября 1831 г.) войсками фельдмаршала Ласкевича. Биографы Шопена не располагают ни одним письмом его из Мюнхена или из Штутгарта. Немыслимо представить себе, чтобы Шопен не написал ни слова друзьям и родным, узнав о падении Варшавы. Очевидно, письма его либо не дошли до адресатов, либо при тех или иных обстоятельствах погибли; возможно, уничтожены самими адресатами. Однако известен документ, по которому мы можем судить о мыслях и чувствах, владевших Шопеном в сентябрьские дни 1831 года. Это фрагмент «Альбома-дневника». В воображении Шопена рисуются мрачные картины разрушения любимого города, гибели родных, друзей, Констанции. «А я здесь, — пишет Шопен, — ничем не могу помочь, а я здесь с пустыми руками, иногда только стенаю, изливаю боль на фортепиано, отчаиваюсь — и что же дальше?». Известно, в каких произведениях Шопен «изливал боль на фортепиано» в Штутгарте. Это популярнейший из Этюдов Шопена — этюд c-moll, завершающий серию ор. 10, полный гнева и бурного протеста. Это близкая к нему по настроению Прелюдия d-moll, завершающая цикл прелюдий ор. 28. Это лаконичная, поражающая трагической глубиной, проникнутая чувством безнадежности Прелюдия a-moll, вошедшая в ту же серию ор. 28. Есть сведения, что в Штутгарте создана, может быть в эскизах, и гениальная, захватывающая высоким драматизмом Баллада g-moll (№1). За штутгартским дневником следуют первые письма из Парижа, куда Шопен прибыл осенью 1831 года. Вскоре по приезде в Париж Шопен получил известия из Польши и узнал, что никто из его близких не пострадал при штурме Варшавы. Поэтому решительно меняется настроение Шопена. Первые парижские письма полны юмора, Шопен не ленится рассказать забавный случай, порой встречаются фривольные намеки. С юношеской непосредственностью, с обычной общительностью и жадностью к впечатлениям Шопен входит в бурную парижскую жизнь. Ему не изменяет его острая наблюдательность, его трезвый, самостоятельный, критический ум. От него не ускользают социальные контрасты французской столицы. «Здесь величайшая роскошь, величайшее свинство, величайшая добродетель, величайшая порочность», — пишет Шопен своему приятелю Н. Кумельскому (от 18 ноября 1831 г.). В письме к Войцеховскому (от 25 декабря 1831 г.) Шопен рассказывает о политических волнениях в Париже. «Знаешь, здесь теперь большая нужда, в обращении мало денег, встречаешь множество людей в лохмотьях, с многозначительными физиономиями, и не раз слышишь угрожающие разговоры о дураке Филиппе (короле Луи Филиппе. — А. С.), который еле держится еще своим министерством. Низший класс уже совершенно разъярен и всё время думает, как изменить свое бедственное положение...». В том же письме Шопен описывает манифестацию в честь участника польского восстания генерала Раморино, которая переросла в антиправительственную демонстрацию и закончилась пением «Марсельезы». «Ты не представляешь себе, какое впечатление произвели на меня эти грозные голоса недовольного народа!». Нельзя на основании этих беглых замечаний говорить о вполне продуманном отношении Шопена к острым социальным проблемам его времени. Политические воззрения Шопена скорее были противоречивыми; его мысль была прикована лишь к одной из важнейших политических проблем эпохи — к вопросу о национальной независимости Польши. И всё же письма Шопена убеждают, что приехавший во Францию молодой польский музыкант с сочувствием отнесся к народному движению. Вполне естественно, что большое место в первых письмах Шопена из Франции занимают художественные впечатления. Его восхищают прославленные певцы и певицы, выступавшие в парижских оперных театрах, — Рубини, Лаблаш, Нурри, Шоле, Паста, Цинти-Даморо, Малибран, Шредер-Девриент. Шопен рассказывает об операх, которые он слышал, восторгается эффектной постановкой мейерберовского «Роберта-дьявола» (письмо к Войцеховскому от 12 декабря 1831 г.). В письме к Эльснеру (от 14 декабря 1831 г.) Шопен говорит и об опере, и о «великолепных» парижских оркестрах. Интересны строки из только что цитированного письма к Войцеховскому о концертировавших в Париже пианистах: «Ты не поверишь, как мне были любопытны Герц, Лист, Гиллер и т. д. — но всё это нули по сравнению с Калькбреннером. Признаюсь Тебе, что я играю, как Герц, а хотел бы играть, как Калькбреннер. Если Паганини — совершенство, то Калькбреннер — параллель ему, но только совсем в другом роде. Трудно описать тебе его саlmе (спокойствие (фр.)), его чарующее туше, неслыханную плавность и мастерство, проявляющееся в каждой его ноте; это — гигант, попирающий Герцев, Черни и т. п., а вместе с ними и меня» (письмо Т. Войцеховскому от 12 декабря 1831 г.). Читатель, несомненно, удивится, что о Листе Шопен упоминает, наряду с Герцем и Гиллером, как о пианисте, безусловно и намного уступающем Калькбреннеру. Объяснить это можно лишь тем, что двадцатилетний Лист еще далеко не достиг в те годы творческой зрелости, еще не стал тем великим мастером фортепианной игры, рядом с которым можно было поставить лишь самого Шопена. Читателя, вероятно, заинтересует и отзыв о Калькбреннере, о котором, в том же восторженном тоне, Шопен пишет и Кумельскому (цитированное письмо от 18 ноября 1831 г.): «Он единственный, кому я недостоин развязать ремень башмака. Всякие Герцы и т. п., — скажу Тебе, — только фанфароны и лучше играть никогда не будут». Имя Калькбреннера современным музыкантам мало знакомо. Между тем это был, несомненно, превосходный мастер фортепианной игры. А. Мармонтель, в свое время видный пианист и в течение многих лет крупнейший французский фортепианный педагог, пишет о Калькбреннере: «Фортепиано под его пальцами приобретало чудесную звучность, никогда не резкую, так как он не стремился к эффектам звуковой силы. Его игра, плавная, выдержанная, стройная, идеально ровная, больше очаровывала, чем поражала; и, наконец, безупречная отчетливость в наиболее сложных пассажах, несравненная искусность левой руки делали Калькбреннера виртуозом высокого ранга... Манере фразировки Калькбреннера недоставало, пожалуй, выразительности и общительной теплоты, но стиль всегда оставался благородным, чистым и высокой школы». Лучшие качества игры Калькбреннера, о которых говорит Мармонтель, и пленили Шопена. Игра Шопена тоже отличалась благородной простотой, ясностью и чистотой мысли, отсутствием внешней эффектности. Конечно, искусство Шопена-пианиста, особенно в ту пору, когда он достиг творческой зрелости, далеко не исчерпывалось этими достоинствами. Шопену, который считается, вместе с Листом, основателем романтического направления фортепианной игры, были близки и драматические, и трагические, и разнородные лирические образы. Шопен открыл новые колористические средства инструмента, которых не знала старая, доромантическая школа фортепианной игры. «Шопен, — пишет тот же Мармонтель, — обладал чудесным искусством владеть звуком, видоизменять его, исключительной собственной манерой касаться клавиш. Он владел эффектом неуловимой текучести звука; секрет, которым обладал он один» (A.Marmontel. Lespianistescelebres. Paris, 1878.). Гениальный новатор в творчестве, Шопен не меньше нового внес и в фортепианную игру. Но он ценил и искусство пианистов старой школы, блестящим представителем которой был Калькбреннер. Преклонение перед знаменитым парижским пианистом заставило Шопена согласиться на предложение Калькбреннера: в течение трех лет безвозмездно брать у него уроки. Калькбреннер предлагал Шопену и свою помощь в устройстве концертных выступлений, однако под его, Калькбреннера, педагогической «маркой». Этот эпизод биографии Шопена, неизменно привлекающий внимание исследователей его жизни, в письмах отражен более или менее полно. Правда, не сохранилось письмо к родным, где Шопен рассказывал о встречах и беседах с Калькбреннером. Но из писем к Кумельскому и Войцеховскому, а еще больше из ответного письма сестры Людвики (от 27 ноября 1831 г.) можно ясно представить себе суть предложения Калькбреннера, которое сначала привело в восторг семью Шопенов. Настроение родных Шопена решительно изменил Эльснер, считавший, что Фридерик уже нашел свой путь в искусстве. Об этом детально пишет в упомянутом письме Людвика, а также сам Эльснер (от 27 ноября 1831 г.). Несомненно, Эльснер был прав, полагая, что Шопену не нужны парижские наставники. Читателю следует лишь иметь в виду, что, обвиняя Калькбреннера в неискренности, зависти, в тайных корыстных расчетах, Эльснер и Людвика ошибались. В этом легко убедиться, ознакомившись с дальнейшими отношениями между Шопеном и Калькбреннером. Последовал ли Шопен советам Эльснера, родных, а также новых парижских друзей (Гиллера, Листа, Мендельсона), или же он сам пришел к тому же выводу, но занятия с Калькбреннером вскоре прекратились. Это нисколько не изменило дружеского отношения Калькбреннера к молодому польскому коллеге. Именно Калькбреннер помог Шопену добиться материальной независимости, направляя к нему учеников из состоятельных семей. Калькбреннер оказал Шопену существенную помощь в устройстве первого концерта в Париже, а своим участием обеспечил интерес парижской публики к выступлению никому еще не известного польского музыканта. Этот парижский дебют Шопена неоднократно откладывался и состоялся 26 февраля 1832 года. Нельзя сомневаться, что Шопен подробно описал этот концерт родным, рассказал о своих впечатлениях, о реакции слушателей и т. д.. К сожалению, как уже было сказано, писем к родным со времени приезда в Париж и до 1845 года почти не сохранилось. О выдающемся успехе концерта мы можем, однако, судить по рецензии авторитетного критика Фетиса, по воспоминаниям Листа в его книге о Шопене, а также по лаконичному замечанию в письме к своим родным жившего в Париже товарища Шопена — А.Орловского: «Наш дорогой Фридерик дал концерт, который принес ему большое имя и мало денег. Убил всех здешних пианистов, весь Париж поражен. Впрочем, ему это предсказывали, когда он только что приехал» (См. Ferd. H о e s i с k. Chopin, т. I, стр. 446.). За многие следующие месяцы нет сколько-нибудь значительных писем Шопена. Приведенный в настоящем собрании отрывок из письма того же Орловского (весна 1832 г.) убеждает, что вдали от родины, в разлуке с родными Шопен часто чувствовал себя одиноким: «Дорогой Шопен сердечно обнимает вас. Вот уже несколько дней, как он настолько грустен, что подчас, когда я захожу к нему, нам недостает мужества обменяться хотя бы словом. Это действие ностальгии. Но я прошу вас не говорить об этом его родителям, чтобы не огорчать их». О совершенно иных настроениях говорит письмо к Дзевановскому (январь 1833 г.), написанное в обычном для молодого Шопена шутливом тоне. Из этого письма мы узнаём, что Шопен занял необходимое для артиста того времени положение в «свете». Мы видим также, что Шопен отнюдь не обольщен своими светскими успехами, о которых он говорит с явной иронией. «Я вошел в высшее общество, вращаюсь среди послов, князей, министров и сам не знаю, каким чудом это случилось, потому что сам я туда не лез. Но сейчас для меня это самое нужное, так как это якобы источник хорошего вкуса; у тебя сразу же оказывается больший талант, если тебя слышали в английском или австрийском посольстве; ты сразу же играешь лучше, если тебе покровительствует княгиня Водемон». Тон письма меняется, как только начинается рассказ об артистических знакомствах; «Среди артистов я пользуюсь дружбой и уважением... Доказательством уважения является то, что мне посвящают свои сочинения люди с большим именем прежде, чем я им...» В письмах Шопена читатель постоянно встречает имена друзей, знакомых, упоминания о встречах с разными людьми. И всё же утеря писем к родным за многие годы не дает возможности с полной ясностью установить по сохранившейся переписке круг парижских знакомых Шопена. Впрочем, здесь помогают другие источники, прежде всего — мемуарные материалы. Невозможно перечислить всех парижских знакомых Шопена, да и надобности в этом нет. Добавим к названным уже именам (Ф. Листа, Ф. Мендельсона, Ф. Калькбреннера, Ф. Гиллера) имена еще нескольких видных представителей парижского художественного мира. Это Г. Берлиоз, В. Беллини, виолончелист О. Франкомм (один из ближайших друзей Шопена), пианист и композитор И. Пиксис, пианист-педагог, основатель французской пианистической школы П. Циммерман, певец А. Нурри, писатели и поэты А. де Виньи, Э. Сю, Т. Готье, Г. Гейне, А. де Кюстин, позже — пианист И. Мошелес, певица П. Виардо, художник Э. Делакруа, О. Бальзак. Особо надо выделить круг польских знакомых Шопена в Париже. Шопен — частый гость в семье Чарторыских (М. Чарторыская считалась одной из лучших учениц Шопена). Он встречается в Париже с виднейшими польскими писателями и поэтами — Ю. Немцевичем, А. Мицкевичем, Ю. Словацким, Б. Залеским, С. Витвицким. В числе его близких друзей В. Гжимала, виолончелист П. Норблин, упоминавшийся уже композитор и пианист А. Орловский, пианист Ю. Фонтана. Это тоже далеко не полный перечень. В небольшой группе писем — переписке с семьей Водзиньских (1834— 1837) — мы находим лишь очень скупой материал о трагедии, пережитой Шопеном, когда ему стало ясно, что брак его с Марией не состоится. Шопен говорит о несбывшихся надеждах в письмах к матери Марии — Терезе Водзиньской — лишь глухими намеками. Наиболее ясный документ в этой переписке — последнее письмо Марии к Шопену (постскриптум к письму матери): «Я могу написать Вам лишь несколько строк, чтобы поблагодарить за прекрасную тетрадь, которую Вы мне прислали. Я не стану пытаться описать Вам, какую радость я испытала, получив ее, это было бы тщетно. Примите, прошу Вас, уверения в чувствах глубокой признательности к Вам. Верьте в привязанность, которую к Вам всегда питает вся наша семья, — и в особенности Ваша самая плохая ученица и друг детства. Прощайте. Мама Вас нежно обнимает. Тереза (сестра Марии. — А. С.) ежеминутно говорит о своем Шопене. Прощайте, не забывайте о нас» (написано, по-видимому, в марте 1837 г.). Это письмо — прощание, не оставляющее сомнений в значении сказанного. Неизвестно, писал ли что-нибудь Шопен о разрыве с Марией родным. Сохранился лишь один документ, позволяющий сделать выводы о значении в жизни Шопена эпизода с Марией Водзиньской. После смерти Шопена среди его бумаг нашли сверток, перевязанный лентой; в нем находились письма Водзиньских и высохшая роза, очевидно, полученная Шопеном от Марии. На свертке рукой Шопена написано: «Мое горе». Вероятно, тяжелое душевное состояние заставило Шопена летом 1837 года совершить путешествие в Лондон. «Шопен, — записал Мошелес в своем дневнике, — провел несколько дней в Лондоне; он единственный из приезжих артистов, который не только ни у кого не был, но даже не хотел, чтобы к нему приходили, так как каждый разговор усиливал его страдания» (См. Ferd. Ное s i с k. Chopin, т. I, стр. 550.). Отношения с Жорж Санд получили гораздо более полное отражение в переписке Шопена, несмотря на то, что погибли письма к родным за первые годы близости с Жорж Санд, несмотря на то, что сама Жорж Санд уничтожила почти всю свою переписку с Шопеном. Первое упоминание о Жорж Санд встречается в сохранившемся фрагменте письма Шопена к родным: «Я познакомился с большой знаменитостью — г-жой Дюдеван, известной под именем Жорж Санд; но ее лицо несимпатично, и она мне совсем не понравилась. В ней есть даже что-то отталкивающее» (Этот фрагмент цитирует биограф Шопена М. Карасовский, видевший письмо. Как и другие письма этого времени, впоследствии оно погибло. См. М. Karasowski. Fryderyk Chopin, 1882, т. 1, стр. 75.). О неблагоприятном впечатлении, которое произвела на Шопена Жорж Санд, вспоминает и Гиллер. После смерти Шопена он писал Листу: «Однажды вечером ты собрал у себя всю аристократию французского литературного мира. Разумеется, Жорж Санд не могла отсутствовать. Возвращаясь домой, Шопен сказал мне: «Что за антипатичная женщина эта Санд! Да женщина ли это? Я склонен в этом усомниться» (См. F. Ni е с ks. Chopin, т. II, стр. 9.). По-видимому, довольно скоро отношение Шопена к Жорж Санд меняется. В конце того же 1836 года он приглашает Жорж Санд на один из своих вечеров (см. письмо Шопена к Ю. Бжовскому от 13 декабря 1836 г. и комментарии к этому письму). Взаимное чувство Жорж Санд и Шопена вполне определилось, видимо, весной 1838 года. Летом 1838 года Жорж Санд в пространном письме к В. Гжимале, приводимом в настоящем собрании, говорит о перспективах своих дальнейших отношений с Шопеном. А осенью 1838 года Жорж Санд и Шопен вместе с детьми Жорж Санд выехали из Франции (см. письмо Жорж Санд к Ш. Марлиани, конец октября или начало ноября 1838 г.). Так началась поездка на остров Майорку, куда Жорж Санд отправилась для лечения детей; предполагалось, что майоркский климат принесет пользу и Шопену. Сохранилось несколько писем Шопена с Майорки. Сначала он восхищен красотой южной природы, оригинальностью мавританско-испанской архитектуры. Ему кажется даже, что он чувствует себя лучше среди пальм и апельсиновых деревьев (см. письмо к К. Плейелю от 21 ноября 1838 г.). Но очень скоро выяснилось, что майоркский климат, с длительными дождями, тяжел для Шопена, красоты южной природы и романтическая поэтичность монастыря Вальдемоза, где поселились Шопен и Жорж Санд, не могли служить достаточной компенсацией за многообразные лишения. Об этом говорит публикуемое в настоящем собрании письмо Жорж Санд к Ш. Марлиани. Письмо это датировано 15 февраля 1839 года и написано уже не на Майорке, а в Барселоне. Ряд следующих писем Шопена, а также Жорж Санд написан из Марселя, где путешественники задержались, чтобы Шопен мог оправиться от тяжелой для него поездки на Майорку. Среди адресатов Шопена, начиная с 1837 года и кончая 1841 годом, чаще всего встречается имя Ю. Фонтаны. В течение нескольких лет Фонтана ведал денежными делами Шопена, вел переговоры с его издателями и выполнял другие его поручения. Поэтому письма к Фонтане большей частью касаются деловых вопросов, и в особенности — переговоров и расчетов с издателями. Из писем к Фонтане, а также к самим издателям читатель увидит, что Шопен, продавая свои сочинения «на вечные времена», получал за них сравнительно скромные суммы. Величайшего композитора Западной Европы, жившего в центре западноевропейской культуры, не обеспечивала его творческая деятельность; именно поэтому ему приходилось по пять-семь часов в день давать уроки, утомлявшие его и отнимавшие драгоценные часы у творческой работы. Между тем издатели шопеновских сочинений наживали на них целые состояния. Шопен отлично понимал, что издатели беспощадно эксплуатируют его труд. «Он меня обожает, потому что обдирает», — говорит Шопен об одном из парижских музыкальных издателей — Шлезингере (письмо к Ю. Фонтане от 17 марта 1839 г.). Приблизительно с того же времени, когда начинается интенсивная переписка с Фонтаной (1837), постоянным адресатом Шопена становится В. Гжимала. Развитию этой переписки способствовало то обстоятельство, что Гжимала был другом и Шопена, и Жорж Санд. По письмам к Фонтане и к Гжимале можно, в частности, видеть, как складывались отношения Шопена с Жорж Санд. По возвращении во Францию, оправившись после болезни, Шопен чувствует себя бодрым. «Шопен вот уже несколько дней чувствует себя хорошо...» (письмо Жорж Санд к Ш. Марлиани от 4 мая 1839 г.). В начале июня Шопен впервые приезжает в Ноан, имение Жорж Санд, где в последующие годы он регулярно проводит летние месяцы (в Париже Шопен и Жорж Санд живут в эти годы обычно в одном доме, в соседних квартирах). Его радует природа: «Деревня прекрасна, соловьи, жаворонки...» (письмо к В. Гжимале от 2 июня 1839 г.). Он счастлив, не ощущая тягостного одиночества. «Знаешь, Ты бы ее еще больше любил, если бы знал ее так, как я теперь ее знаю» (письмо к В. Гжимале от 12 апреля 1839 г.). Шопена радуют новые произведения Жорж Санд. В только что цитированном письме он сообщает, что Жорж Санд заканчивает роман «Габриэль». Несколько раньше он пишет тому же Гжимале, что Жорж Санд «закончила великолепную статью о Гете, Байроне и Мицкевиче. Нужно прочесть, чтобы сердце порадовалось... И всё такая правда, такие удивительные наблюдения, с таким огромным размахом, без натяжек и преувеличенных похвал» (от 27 марта 1839 г.). Атмосфера спокойной семейной жизни благоприятствовала творческой работе Шопена. Первые годы союза с Жорж Санд — время расцвета его творческих сил. В 1839—1844 годах Шопен создает ряд лучших своих сочинений: вторую и третью Сонаты, третью и четвертую Баллады, Полонезы fis-moll и As-dur, Фантазию f-moll, третье Скерцо, а также многие другие менее крупные произведения. И для Жорж Санд союз с Шопеном был несомненно благотворным. «Он всегда добр, как ангел. Без его совершенной и деликатной дружбы я бы часто теряла мужество» (письмо Жорж Санд к брату, Ипполиту Шатирону, от 1 июля 1840 г.). Нужно сказать, вместе с тем, что уже в этот период намечаются трещины в отношениях Шопена и Жорж Санд, приведшие впоследствии к разрыву. Письма Шопена за шестилетие 1839—1844 годов не дают богатого биографического материала. Письма к родным, как уже неоднократно отмечалось, за этот период почти полностью утрачены. Письма к остальным адресатам большей частью лаконичны и не так откровенны, как письма к родным. Общий тон писем теперь более сдержанный, чем в письмах начала тридцатых годов. Уже нет искрящейся жизнерадостности, которая характерна для писем, написанных в юности и в ранней молодости. Порой звучат грустные нотки. «.. .Меня, вероятно, ожидают костыли или клюка, если продолжать приближаться к старости теперешним шагом. Как-то снилось мне, что я умер в больнице, и так это засело у меня в голове, что кажется — это было вчера. Если Ты переживешь меня, то узнаешь, надо ли верить в сны; несколько лет назад мне снилось нечто другое, да не сбылось» (письмо к Ю. Фонтане от 9—10 августа 1841 г.). Последняя фраза — по-видимому, намек на неосуществившийся брак с Марией Водзиньской. «Сегодня закончил Фантазию, — пишет Шопен некоторое время спустя, — и небо прекрасно, а на душе у меня тоскливо...» (письмо к Ю. Фонтане от 20 октября 1841 г.). Конечно, далеко не всегда печальные настроения владеют Шопеном в эти годы. В его письмах мы встречаем и обычные для него шутки. Шопен наслаждается природой, прогулками. Шопен проявляет большую заботливость о Жорж Санд, подчас беря на себя хлопоты о мелочах быта (см. письмо Шопена к Жорж Санд от 2 декабря 1844 г.). Но не всегда отношения их безоблачны. «Что касается Зари, — вчера была большая мгла, сегодня жду солнца...» (письмо к В. Гжимале, по-видимому зима 1844/45 г.). Это не единственное письмо, где Шопен, говоря о погоде, намекает на настроения Жорж Санд. Здесь этот намек особенно ясен, так как под Зарей (Aurore) Шопен явно подразумевает имя Жорж Санд (Аврора). В 1844 году Шопену пришлось пережить тяжелую утрату. «Наш бедный Шопен только что узнал о смерти своего отца. Сегодня он заперся у себя, но я очень прошу Вас зайти завтра повидать его, ибо Вы относитесь к тем немногим, которые могут помочь ему» (письмо Жорж Санд к О. Франкомму от 12 мая 1844 г.). Большое облегчение принес Шопену приезд сестры Людвики с мужем. «... Примите мою благодарность за ту неоценимую доброту, которой Вы окружили Людвику в Париже. — Мы собирались написать Вам позавчера, но наши первые дни здесь, как и наши первые дни в Париже, — были сплошным счастьем...» (письмо к М. де Розьер от 11 августа 1844 г.). М. де Розьер, приятельница Жорж Санд, а позднее хорошая знакомая Шопена, — одно из новых имен в переписке Шопена. Впрочем, письма к ней, довольно многочисленные, большей частью не содержат ценных биографических материалов. Из других адресатов Шопена отметим А. Циховского. По содержанию письма к нему совершенно незначительны: это всего лишь лаконичные записки, обычно назначающие день встречи. Серия этих записок подтверждает постоянное общение с Циховским — его старым другом. Говоря о переписке с польскими друзьями, стоит обратить внимание на краткие замечания Шопена о А. Товяньском. Мистические «мессианские» идеи Товяньского, под влияние которых подпали многие польские эмигранты, в том числе (временно) Мицкевич, вызывали у Шопена, с его всегда трезвой, ясной мыслью, резко отрицательное отношение (см. письма к Ю. Фонтане от 18 сентября 1841 г. и к С. Витвицкому от 23 марта 1845 г., а также комментарии к этим письмам). Заслуживают внимания впервые публикуемые письма (1841 г. и 1844 г.) к К. X. Рубинштейн, матери великих русских музыкантов Антона и Николая Рубинштейнов (в отрывках эти письма публиковались автором настоящей статьи в монографиях о Шопене). Из писем к К. X. Рубинштейн мы узнаём, что Шопен проявил искреннюю заботу о музыкальном развитии «двух славных русских мальчиков». Как и в письмах других периодов, Шопен совершенно не касается собственного творчества, если не считать деловых писем к издателям и к друзьям, которые вели переговоры с издателями, когда Шопена не было в Париже. Только очень краткие замечания о Полонезе fis-moll указывают на замысел этого произведения. «Это род фантазии в форме полонеза» (письмо к издателю П. Мекетти от 23 августа 1841 г.). Приблизительно так же характеризует Шопен свою пьесу в письме к Ю. Фонтане: «.. род полонеза, но скорее фантазия» (от 24 августа 1841 г.). Действительно, Полонез fis-moll, с его необычной средней частью, решительно ломает рамки полонезного жанра. Это одно из тех произведений, в которых Шопен создает совершенно новые формы. Письма за 1845—1849 годы, за последнее пятилетие жизни Шопена, содержат гораздо больше важных биографических сведений, а также интересных мыслей Шопена, чем письма за предшествующие шесть лет. Прежде всего, начиная с 1845 года биографы Шопена вновь располагают его письмами к родным. Правда, и за последние годы сохранились, видимо, далеко не все письма к родным. Но письма эти представляют весьма значительную ценность для тех, кто хочет познакомиться с жизнью и с внутренним миром Шопена. Интересны и письма к друзьям за этот период, особенно письма последних лет к В. Гжимале. Переписка этих лет убеждает нас, что Шопен не утратил свойственной ему общительности. Круг его знакомых и друзей по-прежнему обширен. Иногда он устраивает, как и прежде, домашние вечера с многочисленными гостями, о чем говорит одно из писем Жорж Санд. «Вчера Шопен у себя угостил нас музыкой, цветами и устроил нам пиршество. Были князь и княгиня Чарторыские (очевидно, ученица Шопена М. Чарторыская с мужем. — А. С.), княгиня Сапега, Делакруа, Луи Блан... Были также д’Арпантиньи, Дюверне с женой, д’Ор и т. д., наконец — Полина и Виардо (с мужем)...» (письмо Жорж Санд к сыну Морису от 1 мая 1846 г.). Дружба с Делакруа, имя которого упоминает Жорж Санд в числе гостей Шопена, в эти годы становится особенно тесной. В письмах она, впрочем, почти не нашла отражения. Шопен и Делакруа встречались и в Париже, и в Ноане, проводя долгие часы в беседах об искусстве. Оба художника высоко чтили друг друга. Делакруа был постоянным слушателем игры Шопена в домашней обстановке. «Шопен играл мне Бетховена божественно хорошо, — это ценнее всех теорий...» (письмо Э. Делакруа к Ф. Вийо от 19 августа 1846 г.). Несколькими днями позже (30 августа 1846 г.) Шопен пишет Франкомму о Делакруа: «Это художник, вызывающий огромное восхищение, я провел с ним чудеснейшие часы. Он обожает Моцарта — знает все его оперы наизусть». В письмах к родным мы снова находим сообщения о новинках искусства, о достижениях науки. С юмором рассказывает Шопен о забавных эпизодах парижской жизни и ноанского домашнего быта. Впрочем, порой кажется, что за шутливым тоном скрываются иные, нерадостные настроения. Письма Шопена показывают, что его здоровье уже в 1847 году подорвано постепенно развивающейся болезнью (по-видимому, туберкулез и заболевание сердца). Он редко покидает свою квартиру. «Ты знаешь, что мне трудно выходить из дому», — пишет Шопен Ю. Новаковскому (1847). Он почти не может подниматься по лестницам. Рассказывая о своем визите к одному из парижских журналистов, Шопен пишет: «На следующий день меня вносят к Жанену» (письмо к родным от 28 марта — 19 апреля 1847 г.). При этом Шопен не имел возможности прекратить свою «мельницу» — не мог отказаться от уроков и получить столь необходимый ему длительный отдых. В письмах Шопена и в публикуемых в настоящем собрании письмах Жорж Санд и некоторых других лиц много говорится об обстоятельствах, завершивших союз Жорж Санд и Шопена. Разрыв с Жорж Санд — большое и тяжелое событие в жизни Шопена. По-разному освещают его различные документы, в том числе и эпистолярные материалы, помещенные в настоящем собрании. Чтобы получить отчетливое представление и составить верное мнение об этом событии, читателю следует обратить внимание на несколько моментов в публикуемой переписке, а также познакомиться с некоторыми другими документами. Шопен в союзе с Жорж Санд хотел найти ту атмосферу семейной жизни, которой он лишился, покинув родину. Его привязанность к Жорж Санд была, несомненно, очень глубокой. Привязанность самой Жорж Санд, тоже вначале, бесспорно, очень значительная, оказалась не столь прочной. По-видимому, с середины сороковых годов (а возможно, и несколько ранее) Жорж Санд начинает тяготиться совместной жизнью с Шопеном. В известной мере это охлаждение объясняется тем, что Жорж Санд нередко приходилось выполнять несвойственную ее кипучей, деятельной натуре роль сиделки при больном Шопене. Об этой стороне своей семейной жизни Жорж Санд рассказывает в романе «Лукреция Флориани», который начал печататься в одном из парижских журналов в 1846 году. Героиня романа — красавица артистка, уставшая от любви, отдавшаяся воспитанию детей и с материнской заботливостью самоотверженно ухаживающая за своим другом. Легко понять, что Жорж Санд подразумевает здесь свою жизнь с Шопеном; но насколько облагорожен, идеализирован образ Лукреции — Жорж Санд, настолько же искажен образ Кароля — Шопена, человека гениальной одаренности, но слабого, изнеженного, эгоистичного, который бесконечными капризами сводит в могилу великую артистку! Гейне, в одном из писем, говорит, после выхода из печати «Лукреции Флориани», что Жорж Санд «оскорбила самым возмутительным образом моего бедного друга Шопена в отвратительном, но божественно написанном романе» (Г. Г е й н е. Полное собрание сочинений, т. 12, М., 1936, стр. 184. Письмо к Г. Лаубе.). Конечно, Шопен не мог не узнать себя в герое «Лукреции Флориани», но он ничем не проявил, что понимает смысл нового произведения Жорж Санд. Показательно одно из писем Делакруа, в присутствии которого Жорж Санд читала Шопену фрагменты своего романа. «Я испытывал, — пишет Делакруа, — страшные мучения во время чтения этой повести. И палач, и жертва равно поражали меня. Г-жа Санд была ни в малейшей мере не смущена, а Шопен не переставал восхищаться повестью. В полночь мы вместе с ним пошли к себе. Шопен провожал меня, и я воспользовался случаем, чтобы узнать его подлинное мнение. Притворялся ли он передо мной? Нет, в самом деле, он не понял и продолжал восхищаться этой повестью» (См. J. Iwaszkiewicz. Chopin, стр. 281.). Шопен предпочел скрыть даже от Делакруа, что ему ясен замысел романа Жорж Санд. Очевидно, он считал, что появление «Лукреции Флориани» может и не привести к катастрофе его семейную жизнь. В этом он был прав. И после выхода в свет «Лукреции Флориани» совместная жизнь Шопена и Жорж Санд некоторое время продолжалась. К окончательному же разрыву привела та невыносимая атмосфера, которую создали отношения Шопена и Жорж Санд с Соланж и Морисом, детьми Жорж Санд, а также с ее воспитанницей Огюстиной. Когда Соланж и Морис были подростками, у Шопена сложились хорошие, родственные отношения с обоими. Отношения изменились, когда Морис стал взрослым человеком. Не лишенный разнородных способностей, но несдержанный, крайне избалованный матерью, Морис выше всего ставил свои интересы. К Шопену он относился, начиная приблизительно с середины сороковых годов, с явной неприязнью. В этом он нашел поддержку у Огюстины. Жалуясь в письме к родным на ноанскую обстановку, Шопен с горечью говорит, что лишен возможности пригласить в Ноан своего товарища, приехавшего в Париж из Польши Новаковского. «Был бы рад увидеть его. Но тут его не хотят» (от 11 октября 1846 г.). В том же письме Шопен говорит о визите в Ноан своей знакомой Лауры Чосновской. «Кузине (Огюстине. — А. С.) она не понравилась, а значит и сыну; отсюда шуточки, за шуточками — грубости, и поскольку это мне не нравилось, то теперь о ней уже и не вспоминают». Подавленное настроение сказывается на творческой работе Шопена. «Дорогой мой, — пишет он Франкомму, — делаю всё, что в моих силах, чтобы работать, — но это мне не удается, — и если так пойдет дальше, то мои новые сочинения не будут напоминать ни щебетания малиновки, ни даже звука разбиваемого фарфора. Я должен с этим смириться» (от 8 июля 1846 г.). Отношения Шопена с Морисом и Огюстиной, несомненно, подготовили разрыв, но непосредственной причиной его оказался конфликт между Жорж Санд и ее дочерью. Соланж не была любимицей матери, не дружила с братом и Огюстиной и, наоборот, в Шопене видела близкого друга. Весной 1847 года Соланж вышла замуж за молодого скульптора О. Клезанже. Это был человек безусловно одаренный, но малокультурный и грубый. Из публикуемых писем читатель увидит, что Шопен и Жорж Санд совершенно по-разному смотрели на Клезанже. «Мой друг, — писала Жорж Санд Гжимале, — я в высшей степени довольна замужеством моей дочери, ибо она преисполнена любовью и радостью, и потому еще, что Клезанже мне кажется достойным ее, — он страстно любит ее и создаст ей такое существование, о каком она мечтает. И всё равно, принимая подобное решение, очень страдаешь. Я думаю, что Шопен тоже очень страдает оттого, что он ничего не знал, не понимал и не мог ничего посоветовать. Но его советы в вопросах реальной жизни нельзя принимать во внимание. Он никогда не видел фактов в настоящем свете и не понимал человеческой природы; душа его вся поэзия и музыка, и он болезненно воспринимает то, что не похоже на него. Впрочем, влияние его на мои семейные дела было бы для меня равносильно потере моего авторитета в глазах моих детей, то есть нашей взаимной любви, что равносильно утрате моих детей» (от 12 мая 1847 г.). Из этого письма ясно, что Шопен пытался доказать Жорж Санд и, конечно, ее дочери, что брак Соланж с Клезанже не принесет ей счастья. Свой взгляд на Клезанже и на брак Соланж Шопен излагает в письме к родным. «Что касается выхода Соль замуж, то свадьбу сыграли в деревне во время моей болезни, и я совершенно искренне не сержусь, потому что не знаю, как бы я смотрел на всё это... мне сразу не понравилось, что мать восхваляла его до небес... Она — любящая мать, но у нее нет ни на грош практического ума... прибавьте к этому то, что мать окружила всё это тайной, вследствие чего о нем имелись только такие сведения, какие ему было угодно дать. А между тем все здешние друзья — и Марлиани, и Делакруа, и Араго, и я — получили о нем сквернейшие сведения... все артисты, зная его в Париже как хлыща, не могут прийти в себя от удивления, как это пани Санд выбрала его в зятья... Это была вспышка безумия, длившаяся меньше месяца, — и не было никого, кто бы облил холодной водой» (от 8 июня 1847 г.). Очень скоро Жорж Санд пришлось убедиться, насколько основательны были опасения Шопена, насколько вернее он оценил ее зятя. Между Жорж Санд и Клезанже летом 1847 года произошла тяжелая ссора. Жорж Санд предложила Соланж и ее мужу покинуть Ноан и заявила Шопену, что он должен прекратить с ними всякие отношения. При всём своем нерасположении к Клезанже Шопен не счел возможным подчиниться этому требованию, не считая себя вправе отказать в поддержке Соланж и ее мужу. Письмо Жорж Санд к Шопену с предложением порвать отношения с Клезанже и Соланж не сохранилось. Но сохранилось ответное письмо Шопена (от 24 июля 1847 г.). Несмотря на свою чрезвычайную сдержанность, письмо это вызвало у Жорж Санд крайнее раздражение. Она ответила Шопену письмом, завершающим их переписку. «Прощайте, мой друг, — заканчивает Жорж Санд письмо, — желаю Вам быстрого выздоровления от всех Ваших недомоганий, и ныне я надеюсь (у меня есть на это основания), что это скоро наступит, и я буду благодарить бога за странную развязку этой девятилетней исключительной дружбы» (от 27 июля 1847 г.). Письмо Жорж Санд исключило всякую возможность восстановления не только семейной жизни, но и дружеских отношений между Шопеном и Жорж Санд. Несколько месяцев спустя после получения цитированного письма Шопен писал родным: «Я на этом поставил крест. Да простит ей бог, что она не умеет отличить подлинной привязанности от лести... Время — великий целитель. Я до сих пор еще сам не свой. Поэтому я и не пишу Вам, — так как всё, что начну, сжигаю» (от 10 февраля 1848 г.). Объективную оценку позиций Жорж Санд и Шопена читатель найдет в публикуемых в настоящем собрании высказываниях их общих друзей: в фрагменте дневника Э. Делакруа (от 20 июля 1847 г.) и в письме к Жорж Санд Луи Виардо, где он излагает точку зрения свою и своей жены — Полины Виардо (от 19 ноября 1847 г.). В качестве итогового заключения можно привести несколько строк из книги о Шопене видного польского писателя и историка музыки Я. Ивашкевича. «Много совершенно противоречивых суждений было высказано по поводу этих отношений... как нам известно, любовь Шопена и Жорж Санд отразилась на его искусстве благоприятно. Ноан стал творческой мастерской, где возникли самые прекрасные и наиболее значительные произведения нашего художника, — вот почему эта «добрая дама» заслуживает нашей благодарности, хотя вряд ли она сознавала, какого великого человека приютила под своим кровом и как долго будет звучать музыка, рожденная в ее доме. Надо признать, что в момент разрыва мадам Санд не поскупилась на горькие и несправедливые слова, почти обывательские и сварливые... Если бы мы даже были готовы самым суровым образом осудить мадам Санд с ее эгоизмом, мелочностью и близорукостью, с ее недооценкой величия Шопена, со всеми недостатками ее слишком женского характера, который она старалась замаскировать, одеваясь в мужскую одежду и куря сигары... если мы возмущены тем, как она просто лжет в своих дневниках и биографических романах, стараясь выставить себя в наиболее благоприятном свете, — всё же неоспоримым остается факт, что самые лучшие свои произведения Шопен сочинил под ее кровом, в уединении ее сельского жилища, которое заменяло дом бездомному художнику» (Я. Ивашкевич. Шопен. М.—Л., 1949, стр. 46—47.). Для того чтобы понять, почему Жорж Санд «лжет в своих дневниках и биографических романах», нужно учесть существенное обстоятельство. Всю силу своей привязанности Жорж Санд сосредоточила почти целиком на одном человеке — сыне Морисе. Об отношении Мориса к Шопену мы уже говорили; трудно сомневаться, что в известной мере под воздействием Мориса Санд написаны те, посвященные Шопену, страницы мемуарных и беллетристических произведений Жорж Санд, которые вызвали справедливое возмущение друзей и исследователей жизни великого польского музыканта. В продолжение ряда месяцев после разрыва с Жорж Санд наиболее постоянный адресат Шопена — Соланж Клезанже. В этих письмах видна отеческая забота Шопена о Соланж, которая, в свою очередь, рассказывает ему о своих делах, о редких встречах с матерью. Шопен старается поддержать бодрость духа в Соланж после смерти ее ребенка (письмо к Соланж Клезанже от 11 марта 1848 г.). Мы видим, что Шопен, оставив в стороне свою антипатию к Клезанже, и с ним, ради Соланж, сохраняет дружеские отношения. Из переписки с Соланж мы узнаём, как произошла последняя, совершенно случайная встреча Шопена с Жорж Санд (письмо к Соланж Клезанже от 5 марта 1848 г.). Этим письмом убедительно опровергается то освещение этой встречи, которое дает Жорж Санд (см. ее письмо к Грий де Безлен от 19 июля 1849 г.). Письма к Соланж создают более отчетливое представление о состоянии здоровья Шопена, чем письма к родным, от которых он скрывает, как быстро развивается его болезнь. «Я задыхаюсь, у меня болит голова» (письмо к Соланж Клезанже от 24 ноября 1847 г.). «... Я так редко выхожу; лишь иногда навещаю Гжим[алу], который совсем не выходит» (письмо к Соланж Клезанже от 14 декабря 1847 г.). А родным несколько недель спустя Шопен пишет: «Что касается меня, то я здоров, насколько могу» (от 10 февраля 1848 г.). О том, насколько был «здоров» Шопен в этот период, мы можем судить и по письму его ученика Ж.Матиаса к Ф. Никсу, одному из первых биографов Шопена. «Шопен в то время представлял жалостное зрелище: он был крайне истощен, сгорблен, с опущенной головой» (см. письмо к В. Гжимале от 15 сентября 1847 г. и комментарии к этому письму). Несмотря на болезнь и тяжелое душевное состояние, Шопен продолжает давать уроки. «Я кашляю и весь ушел в свои уроки. Холодно; я выхожу мало, так как для этого слишком холодно» (письмо к Соланж Клезанже от 31 декабря 1847 г.). Шопен находит даже силы дать концерт, после того как несколько лет не выходил на эстраду. «Плейель, Пертюи, Лео, Альбрехт уговорили меня дать концерт. Уже неделя, как нет мест. Я дам его в зале Плейеля 16-го этого месяца. Только 300 билетов по 20 франков... Уже записываются на второй, которого я, вероятно, не дам, так как мне надоел и этот» (письмо к Людвике Енджеевич от 10 февраля 1848 г.). Второго концерта Шопен действительно не дал, а концерт 16 февраля состоялся в малом зале Плейеля. К сожалению, Шопен не рассказывает (во всяком случае — в дошедших до нас письмах), как прошел этот концерт, ограничившись лаконичным упоминанием о нем в письме к Соланж Клезанже: «После Вашего письма я провел несколько дней в постели с ужасным гриппом и дал концерт у Плейеля» (от 17 февраля 1848 г.). Парижская печать восторженно отозвалась об этом концерте, который оказался последним выступлением Шопена в Париже. Возможно, что второму концерту Шопена помешали революционные события: в конце февраля 1848 года во Франции была свергнута буржуазная монархия и провозглашена республика. Значения демократического революционного движения 1848 года Шопен, как и многие деятели культуры той эпохи, не понял. В этом легко убедиться по некоторым его письмам 1848 года. Но судьбы родины, проблема национального возрождения Польши волнуют его по-прежнему. Революционные события, потрясшие Европу, воскресили надежды польских патриотов на освобождение и воссоединение Польши. Восстание в Познани укрепило эти надежды. О значении познаньского восстания Маркс говорил: «Польша снова проявила инициативу, но это уже не феодальная, а демократическая Польша, и с этого момента ее освобождение становится делом чести для всех демократов Европы» (К. М а р к с и Ф. Энгельс. Сочинения. Издание второе, т. 4. М., 1955, стр. 491.). Своими мыслями о польском национально-освободительном движении Шопен делится с Ю. Фонтаной, находившимся в то время в Америке. «Наши собираются в Познани... пахнет войной, а где она начнется — неизвестно. Но если начнется, то вся Германия вспыхнет. Итальянцы уже начали. Милан выгнал австрияков, но они сидят еще по окраинам и будут драться. Франция, вероятно, поможет... Галицийские крестьяне подали пример волынским и подольским; не обойдется это без страшных дел, но в конце концов будет — Польша, прекрасная, могучая, словом: Польша» (от 4 апреля 1848 г.). Следует обратить внимание, что Шопена, в отличие от польской аристократии, не пугает народный характер польского национального движения. Он рассчитывает, что восстание галицийских крестьян, находившихся под властью Австрии, послужит примером польским крестьянам, находившимся под гнетом Николая I. О крахе познаньского восстания Шопен узнал в Англии: «Все ужасные новости о Княжестве Познаньском я знаю от Станислава Козьмяна и Шульчевского, к которому Залеский дал мне записочку. Горе и горе: в душе мне уже ничего не хочется» (письмо к В. Гжимале от 13 мая 1848 г.). В Англию Шопен приехал в конце апреля 1848 года по приглашению своих учениц — шотландок Дж. Стирлинг и ее сестры К. Эрскайн. Сохранилось свыше тридцати писем Шопена из Англии, где он провел больше полугода. Чаще всего Шопен пишет в это время В. Гжимале. По письмам из Англии, в значительной своей части очень обстоятельным, можно ясно представить себе, как протекли месяцы, проведенные на британском острове, какие мысли и чувства владели Шопеном. Сестры Стирлинг и Эрскайн, «славные шотландки» (так их называет Шопен), «подумали обо всём, не только о шоколаде (любимый напиток Шопена. — А. С.), но даже о квартире... Ты не можешь себе представить, какие они добрые; я только сейчас заметил, что бумага, на которой пишу, — с моей монограммой, — и я застал здесь множество подобных знаков внимания» (письмо к В. Гжимале от 21 апреля 1848 г.). В нескольких письмах Шопен жалуется на крайне утомительный для него образ жизни в Лондоне. «Эрар был очень предупредителен и предоставил в мое распоряжение фортепиано. Итак, у меня один инструмент Бродвуда, другой Плейеля (Эрар, Бродвуд, Плейель — фортепианные фабриканты) — всего же три фортепиано, а на что они мне, если у меня нет времени играть на них. У меня несметное число визитов, и дни мои мелькают, как молнии» (письмо к А. Гутману от 6 мая 1848 г.). «Мои славные шотландки выказывают мне большую дружбу; ем я всегда у них, если я не в свете. Но они привыкли таскаться по целым дням, трястись в экипаже по Лондону с визитными карточками и хотели бы, чтобы я делал визиты всем их знакомым, а я уже еле жив. Когда я часа 3 или 4 протрясусь в экипаже, то у меня ощущение, словно я проехал от Парижа до Булони» (письмо к В. Гжимале от 2 июня 1848 г.). Шопен встречается в Лондоне не только с английской знатью, в общество которой ввели его аристократические ученицы Стирлинг и Эрскайн. В одном из писем он называет имена писателей, с которыми он познакомился: «Карлейль, старый Роджерс — очень известный поэт и близкий друг Байрона, Диккенс, Хоггарт — задушевный друг Вальтера Скотта и т. д. ... Среди достопримечательностей также леди Байрон; мы как будто очень симпатизируем друг другу и разговариваем, как гусь с поросенком, она — по-английски, а я по-французски» (письмо к родным от 19 августа 1848 г.). В письмах Шопена упоминаются и имена поляков, живших в Англии. Свободное время Шопен охотно проводил с поляками, особенно со своим другом, известным поэтом С. Козьмяном. «Приезд его в Англию, — писал Козьмян, — стал событием в музыкальном мире, а пребывание его там — цепью триумфов. Но Шопен уже оставался равнодушным к этим успехам. Он выглядел печальным и угнетенным, хотя здоровье, сверх ожидания, ему еще служило. Трудно было уговорить его сесть за фортепиано и играть. Чаще всего он играл свой погребальный марш. Его последняя мазурка (Козьмян, очевидно, имеет в виду мазурку a-moll ор. 67 № 4, последнюю из написанных Шопеном до отъезда в Англию) так раздирающе жалобна, что он часто присоединял ее к маршу». С польскими друзьями Шопен делился печальными мыслями о событиях в Познани. «Ни о чем не говорил, кроме как о Польше», — пишет Козьмян (См. Ferd. Hoesick. Chopin, т. II, стр. 391.). Шопен жалуется на дороговизну лондонской жизни. «Лондон во время сезона страшно дорог... Я не знаю, что бы со мной было, если бы я не давал дома уроков по гинее, и таких несколько в день» (письмо к родным от 19 августа 1848 г.). Чтобы обеспечить себе необходимый заработок, Шопену пришлось, преодолев нелюбовь к публичным выступлениям, дать несколько концертов в Лондоне и других городах. В письмах Шопена читатель найдет лишь самые краткие сведения об этих выступлениях, прошедших с большим успехом. В дополнение к письмам приведем отрывок из воспоминаний некоего Саламана, который присутствовал на одном из лондонских концертов Шопена и рассказал о своих впечатлениях три десятилетия спустя. «Помню, — говорит Саламан, — звучание каждого такта, так же как никогда не забуду его длинных исхудалых пальцев; никогда не забуду и того выражения глубокой усталости, которая чувствовалась во всём облике мастера» (См. там же, стр. 404.). Об утомлении, о плохом состоянии здоровья Шопен говорит во многих письмах. Поездка в Шотландию, где Шопен провел несколько времени в замках родных и друзей своих учениц, не улучшила его здоровья. «Мое здоровье не слишком плохо, но я становлюсь всё слабее, а кроме того, всё еще не переношу здешний климат» (письмо к О. Франкомму от 6—11 августа 1848 г.). «Климат для меня не очень подходящий; вчера и сегодня харкаю кровью, но у меня это, как Ты знаешь, не много значит» (письмо к В. Гжимале от 19 августа 1848 г.). Очень редко упоминает Шопен о трагедии, разрушившей его семейную жизнь. Но по немногим фразам можно видеть, как тяжело подействовал на него разрыв с Жорж Санд. «.. .Если бы я вот уже несколько дней не харкал кровью, если бы я был помоложе, если бы не был так смертельно ранен моей привязанностью, то, возможно, я смог бы начать жизнь заново» (письмо к В. Гжимале от 2 июня 1848 г.). «Я никого никогда не проклинал, но сейчас мне уж так невыносимо, что, кажется, мне было бы легче, если бы я мог проклясть Лукрецию (Шопен говорит, конечно, о Жорж Санд. — А. С.). Однако и там, наверно, страдают, и страдают тем больше, что, наверно, стареют в злобе. — Мне вечно жаль Соль» (письмо к В. Гжимале от 17—18 ноября 1848 г.). Эти фрагменты хочется пополнить несколькими словами, принадлежащими автору биографии о С. Козьмяне. Очевидно, со слов самого поэта его биограф говорит, что Шопен во время пребывания в Англии «был душевно надломлен разрывом с г-жой Санд, а еще больше своей фатальной любовью к ней» (Цит. по Ferd. Hoesick. Chopin, т. II, стр. 391.). Тяжелое физическое и душевное состояние не лишило Шопена его обычной острой наблюдательности. Пышность и комфорт лондонских аристократических дворцов и древних шотландских замков не могли скрыть от Шопена, что обитатели их проявляют внимание к искусству лишь ради «хорошего тона». «Они всё расценивают только на фунты, искусство любят лишь потому, что это luxe (роскошь); добрые сердца, но до такой степени странные, что я понимаю, как здесь самому можно зачерстветь или превратиться в машину. — Будь я помоложе, я бы, может быть, еще решился стать машиной, давал бы концерты по всем закоулкам и играл безвкуснейшие вещи (лишь бы за деньги!); но теперь мне уже трудно превращаться в машину» (письмо к родным от 19 августа 1848 г.). «Искусство здесь — это живопись, скульптура и архитектура. Музыка не считается искусством и не называется искусством. И если скажешь — артист, то англичанин подумает, что это живописец, архитектор или скульптор. А музыка — это профессия, а не искусство, и никто музыканта не назовет артистом, а тем более в печати, потому что на их языке и по их взглядам музыка нечто иное, чем искусство: это — профессия... Вместо хорошего играют всякую чепуху, а разучивать порядочные вещи — считают смешным. Леди... одна из первых здешних дам, в замке которой я провел несколько дней, а знатная дама считается здесь как бы музыкантшей. Так вот, однажды, после моего фортепиано и после пения разных шотландских леди, ей приносят род аккордеона, и она с полной серьезностью начинает играть на нем ужаснейшие мелодии. Что же ты хочешь? Мне кажется, что тут у каждого не хватает заклепки» (письмо к В. Гжимале от 21 октября 1848 г.). Из писем Шопена мы узнаём, что и в Англии он находит силы посещать концерты и оперные спектакли. Сильное впечатление произвела на него знаменитая шведская певица Женни Линд. «Я познакомился с м-ль Линд. — Она очаровательна и замечательная певица» (письмо к М. Розьер от 1 июня 1848 г.). «В ней есть что-то подлинно шведское, не в обычном смысле, а словно отблеск северного сияния. В Сомнамбуле она производит огромное впечатление. — Она поет чисто и чрезвычайно уверенно, ее piano так выдержанно — и ровно, как волос» (письмо к В. Гжимале от 11 мая 1848 г.). «Вчера я был на обеде с Ж[енни] Линд, которая потом до полуночи пела мне шведские песни. Они такие же своеобразные, как и наши. У нас славянский колорит, у них — скандинавский, — совершенно разные, но мы друг другу ближе, чем итальянец испанцу» (письмо к В. Гжимале от 13 мая 1848 г.). Народное творчество привлекает Шопена не только в исполнении Женни Линд. «Я здесь наслаждаюсь (физически) полнейшим покоем и прекрасными шотландскими песнями» (письмо к О. Франкомму от 6 —11 августа 1848 г.). «По вечерам я играю старому лорду (родственнику Эрскайн и Стирлинг. — А. С.) шотландские песни, которым он, славный, подпевает и, как умеет, выражает мне по-французски свои чувства» (письмо к родным от 19 августа 1848 г.). За несколько месяцев, проведенных в Англии, Шопен не смог написать, по-видимому, ни одного произведения. «Хотел здесь немного сочинять — нельзя: всегда приходится делать что-нибудь другое» (письмо к В. Гжимале от 19 августа 1848 г.). «О музыкальных мыслях не может быть и речи — я выбит из колеи — я чувствую себя, как, например, осел на маскараде, как скрипичная квинта на контрабасе...» (письмо к О. Франкомму от 6—11 августа 1848 г.). Последние письма Шопена из Англии говорят об очень тяжелом его состоянии. «Я болен вот уже 18 дней, со дня приезда в Лондон (Шопен имеет в виду возвращение в Лондон из Шотландии.— А. С.). Я совершенно не выезжал из дому, такой у меня приступ насморка с головной болью, удушьем и прочими моими дурными симптомами» (письмо к В. Гжимале от 17—18 ноября 1848 г.). Чувствуя себя тяжело больным, Шопен решает вернуться во Францию. «Возможно, что я буду чувствовать себя настолько хорошо, чтобы совершить путешествие на этой неделе и приехать в Париж в четверг, пятницу или субботу (на худой конец), так как климат Англии в это время года решительно невозможен для меня... С 1 ноября я сижу в своей комнате в халате и выходил только 16-го играть в пользу своих соотечественников» (письмо к М. де Розьер от 19—20 ноября 1848 г.). Концерт 16 ноября 1848 г. в пользу польских эмигрантов, упоминаемый Шопеном, — последнее его публичное выступление. Шопен выехал из Лондона 23 ноября 1848 года и, видимо, в тот же день прибыл в Париж. Но первое парижское письмо его датировано 30 января 1849 года. Возможно, что письма за первые два месяца парижской жизни утеряны, но скорее Шопен был слишком болен, чтобы писать даже близким людям. За последние месяцы жизни Шопена его постоянные адресаты — старые друзья: В. Гжимала, Т. Войцеховский, Соланж Клезанже. Из писем к родным сохранилось лишь одно. Возможно, что других писем в Варшаву за эти месяцы и не было. И в письмах Шопена, и в публикуемых в настоящем собрании письмах других лиц перед нами встает картина медленного угасания великого художника. Шопен еще надеется, что его болезнь будет побеждена, но время от времени к нему приходит мысль о возможном близком конце. В последних числах июня, сознавая, что он очень тяжело болен, Шопен просит сестру Людвику приехать к нему вместе с мужем и дочерью. «Если можете, то приезжайте. Я болен, и никакие доктора мне не помогут так, как Вы. Если у Вас нет денег, то займите; если мне станет лучше, то я легко заработаю и отдам тому, кто Вам их одолжит... Мои друзья и доброжелатели считают приезд сюда Л ю д в и к и лучшим для меня лекарством... Ручаюсь, что ей здесь также будет хорошо. Надеюсь, что семейный совет пришлет мне ее; кто знает, не буду ли я провожать ее, если окрепну» (письмо к родным от 25 июня 1849 г.). «Если мне станет легче... если поправлюсь...» Эти грустные «если» говорят, что у Шопена уже нет полной уверенности в выздоровлении, хотя он и не теряет надежды на благополучный исход болезни. Некоторое время после возвращения из Англии Шопен дает уроки («.. .Он еще в состоянии давать несколько уроков, а в свои хорошие дни он даже бывает веселым» — письмо Полины Виардо к Жорж Санд от 15 февраля 1849 г.), но очень скоро вынужден от них отказаться. Творческие силы почти покинули Шопена, но всё же он написал две небольшие мазурки и набросал несколько мыслей для задуманного им методического труда по фортепианной педагогике. Пока не истощились полностью его силы, Шопен выезжал из дому, посещал друзей. Читатель обратит внимание на публикуемый отрывок из воспоминаний польского поэта Ц. Норвида. «Шопен в пять часов обедал и затем с трудом спускался по лестнице и ехал в Булонский лес, а когда он возвращался, его вносили по лестнице, ибо наверх он сам подняться не мог. Бывало, мы вместе обедали, и я выезжал с ним, а однажды мы по дороге заехали к Богдану Залескому, который тогда жил в Пасси, но не поднялись к нему наверх, так как Шопена некому было внести, и остались в садике перед домом...» Шопен посещал также Франкомма, Делакруа, Мицкевича, бывал в мастерской Клезанже. Шопен принимал друзей и у себя. «Как-то вечером у меня пела панна Линд — были пани Потоцкая, Бово, Ротшильд...» (письмо к В. Гжимале от 18 июня 1849 г.). Внимание читателя несомненно привлечет переписка между Жорж Санд и некой Грий де Безлен. Зная о крайне тяжелом состоянии здоровья Шопена, Грий де Безлен написала об этом Жорж Санд, советуя ей повидаться с Шопеном. Жорж Санд ответила Грий де Безлен пространным письмом, в котором повторялись выпады против Шопена. «... Его высказывания обо мне были полны горечи и чудовищных обвинений» (письмо Жорж Санд к Грий де Безлен от 19 июля 1849 г.). Жорж Санд пишет это, хотя несколько раньше она получила письмо Полины Виардо со следующими строками: «Он неизменно говорит о Вас с величайшим уважением, и я продолжаю утверждать, что он не говорил никогда иначе...» (письмо Полины Виардо к Жорж Санд, февраль 1849 г.). Да и в цитированном письме к Грий де Безлен Жорж Санд, в противоречии с только что приведенными строками, говорит: «.. .Между ним и мною не было даже охлаждения дружбы». Жорж Санд отказалась от встречи с Шопеном. «Его чувство давно угасло, — писала она Грий де Безлен, — и если его преследуют воспоминания обо мне, то это лишь потому, что он испытывает где-то в глубине души угрызения совести по отношению ко мне. Если бы было возможно сообщить ему, что я не питаю к нему никакой обиды, — укажите мне способ уверить его в этом без риска причинить ему новые страдания». Узнав о приезде Людвики, Жорж Санд написала ей, прося сообщить о здоровье Шопена (письмо Жорж Санд к Л. Енджеевич от 1 сентября 1849 г.). Людвика, которой хорошо были известны причины разрыва Шопена и Жорж Санд, не ответила на это письмо. В двух письмах к В. Гжимале (28 июля и 3 августа 1849 г.) Шопен касается эпизода, о котором говорят все биографы великого музыканта. Вернувшись из Англии, Шопен располагал сравнительно скромной суммой, заработанной концертными выступлениями. Летом 1849 года эти средства иссякли, и Шопен оказался в трудном материальном положении. Помощь пришла от Н. В. Обресковой (матери одной из учениц Шопена), которая, тайно от Шопена, оплатила большую часть стоимости его квартиры, и от «славных шотландок». Дж. Стирлинг и К. Эрскайн отправили Шопену крупную сумму, двадцать пять тысяч франков, «от неизвестного лица». Так как Шопен никаких денег не получал, то были предприняты розыски и притом необычным путем: обратились к помощи «ясновидящего», который сообщил, что пакет с деньгами лежит у привратницы дома, где жил Шопен; привратница (мадам Этьен), якобы забывшая о пакете, не запираясь, отдала его, и К. Эрскайн вручила его Шопену. Пакет оказался нетронутым. Шопен заподозрил (видимо, не без оснований), что вся эта история была наивно придумана Стирлинг и Эрскайн для того, чтобы он не отказался от денег, охраняемых «потусторонними» силами; что привратница, «ясновидящий» и человек, доставивший деньги, лишь сыграли предназначенные им «роли». «Что касается моего странного происшествия, то здесь есть много, много странных вещей, которые я не могу согласовать ни с магнетизмом, ни с ложью или галлюцинацией (панны Стирлинг), ни с честностью пани Этьен» (письмо к В. Гжимале от 3 августа 1849 г.). Шопен справедливо замечает (в том же письме), что поскольку доверенный Стирлинг вручил пакет с деньгами привратнице, «то можно было его получить — как без ясновидящего, так и с ясновидящим». Так или иначе, заботливые Стирлинг и Эрскайн вместе с Н. В. Обресковой избавили Шопена от материальных трудностей в последние месяцы его жизни. Последнее письмо Шопена адресовано О. Франкомму. «Наконец-то я Вас всех увижу ближайшей зимой... Моя сестра остается со мной, если только ее внезапно не вызовут домой. Я люблю Тебя — вот и всё, что могу Тебе сказать, — потому что изнемогаю от усталости и слабости». Письмо датировано 17 сентября. А ровно через месяц, 17 октября 1849 года, Шопена не стало. Из многочисленных (и противоречивых) рассказов о последних днях Шопена в настоящем собрании приведены наиболее достоверные. Войцех Гжимала рассказывает о болезни и смерти Шопена хорошему знакомому Шопена О. Лео. Из письма Гжималы мы узнаём, что Шопен до последнего месяца жизни не переставал думать о музыке. «Его душа утопала в гармонии, но у него уже не было сил ни сесть за фортепиано, ни держать перо» (конец октября 1849 г.). Полина Виардо сообщает Жорж Санд, что Шопен умер «в окружении множества людей, знакомых и незнакомых, которые приходили рыдать у его изголовья. Правда, возле него находилась сестра, но несчастная женщина сама была слишком поглощена страданием, чтобы подумать о том, как устранить назойливых» (конец октября 1849 г.). Большую ценность представляет открытое письмо племянницы Шопена Л. Цехомской («Последние минуты Шопена», 7 августа 1882 г.). Цехомская, так же как ее мать, Людвика Енджеевич, провела вместе с Шопеном последние месяцы его жизни и присутствовала при его смерти. Цехомская опровергает некоторые детали рассказа о смерти Шопена в книге М. Карасовского, первого биографа великого композитора. Цехомская сообщает, что Шопен «вставал, ходил по комнатам и принимал знакомых почти до самого конца, потому что почти каждый день бывало несколько часов, когда он чувствовал себя лучше... Последними его словами были: «Мать, моя бедная мать», он всё время думал о матери, и с этими словами на устах он и закончил свою жизнь». Предсмертной волей Шопена, сообщает Цехомская, было «желание, чтобы его сердце было перевезено на Родину». В соответствии с волей Шопена, сердце его перевезено в Польшу и доныне хранится в костеле Св. Креста в Варшаве. А. Соловцов.  перейти в каталог файлов | Образовательный портал Как узнать результаты егэ Стихи про летний лагерь 3агадки для детей |