Исследование по психологии возрождения античности. художник и знаток
 Скачать 4.05 Mb.
| Образовательный портал Как узнать результаты егэ Стихи про летний лагерь 3агадки для детей |
| частью алтаря со следующим двустишием: Когда Страшный суд попал к похитителям сокровища, Нам справедливый монарх отвоеванное возвратил. Если бы граждане Данцига знали тогда, как появи- лась у них эта картина, то счастье обладания ею, быть может, вылилось бы в менее резкие выражения в ад- рес «похитителей сокровища». Не захвати в 1473 году дерзкий ганзейский капитан Пауль Бенеке как особенно жирный куш галеон, на- правлявшийся из Брюгге в Лондон, и не выдели он
«Страшный суд» в числе других трофеев в долю своим данцигским компаньонам Зидингхузену, Валандту и Нидерхофу, висело бы сейчас «сокровище пирата» не в Данциге, а во флорентийской церкви. Правда, часть груза этого корабля предназначалась для Англии16, то есть справедливая добыча ганзейского флота, воевав- шего с Англией, по законам того времени могла рас- сматриваться как военная контрабанда. Однако галеон «Святой Томас» шел под недвусмысленной защитой нейтрального бургундского флага, на который его вла- делец — советник бургундского герцога Томмазо Пор- тинари — имел неоспоримые, хоть и часто ущемляе- мые, права. Поначалу казалось, что Карл Смелый и Папа Сикст IV немедленно обрушат на злоумышленников сокрушительную силу возмездия. Однако Карл Смелый пал в 1477 году в битве под Нанси, так и не получив удовлетворения, да и Папа, направивший еще в 1474 го- ду угрожающую буллу с призывом ко всем данцигцам вместе и возлюбленному сыну пирату Паулю Бенеке в отдельности возместить причиненный ущерб17, вскоре перестал поддерживать Флоренцию. Это случилось по- сле того, как предательство Пацци развязало между Па- пой и Флоренцией неразрешимый военный конфликт. Связать пару донаторов, преклонивших колена на боковых створках этого алтаря (ил. 4, 5), с упомянутым кругом флорентийских купцов в Брюгге было настоль- ко очевидным, что это по сей день никому не прихо- дило в голову. Притом, что энергичные розыски на этом изначально ограниченном поле, равно как и два ясно читаемых герба донаторов, только и дожидаю- щихся идентификации18, сулили неизбежный успех. Герб женщины (лев, перевязь с тремя бороздами) позволяет выбирать между двумя семействами: Тацци и Танальи19. Герб мужа (лев и обычная перевязь) в отличие от предыдущего встречается слишком часто, чтобы определить его однозначно. Однако в процессе моих попыток реконструировать флорентийскую ко-лонию в Брюгге нельзя было не обратить особое вни- мание на имя некоего Анджело Тани уже потому, что он как до, так и одновременно с Портинари играл выдающуюся роль в руководстве медицейским фи- лиалом20. И поскольку его герб соответствовал гербу донатора с данцигского алтаря, то далее я привел в действие весь неисчислимый потенциал подручных средств, которые предоставляет Флоренция для изу- чения истории ее культуры. Сохранились списки, от- части, к сожалению, в копиях, с именами тех, кто за- платил во Флоренции в XV веке пошлину за состав- ление брачного контракта, позволявшие с точностью проверить мою гипотезу. Согласно ей, Анджело ди Яко- по Тани должен был быть женатым на женщине из рода Тацци или Танальи, как и оказалось в действи- тельности. В гербовнике Дель Мильоре21 записано, что в 1466 году Анджело ди Якопо Тани взял в жены Ка- тарину, дочь Гильельмо Танальи. Все дальнейшие до- кументально подтверждаемые даты биографии Тани укладываются в типичный жизненный путь флорен- тийского купца за границей. В 1446 году22, в тридцать лет, он получает место бухгалтера и представительного лица в лондонском филиале дома Медичи. В 1450 го- ду он вместе с Риньери Рикасоли уже занимает чрез- вычайно ответственный пост в Брюгге; именно через них осуществляет свои расчеты герцог Бургундский23. В 1455 году с ним заключен пространный деловой до- говор как с официальным компаньоном и представи- телем фирмы Пьеро и Джованни Медичи. В 1460 году в счетах бургундского двора рядом с его именем начи- нает встречаться имя Портинари24. И хотя в 1465 году при возобновлении торгового договора его имя все еще стоит на первом месте, кажется, с 1469 года ру- ководство фирмой окончательно переходит к Томма- зо Портинари, а в 1471 году Тани впервые официаль- но назван на втором месте. В 1480 году он, согласно его собственной описи имущества25, вновь проживаетво Флоренции с женой и тремя дочерьми. В апреле 1499 года Томмазо, его жена и одна из дочерей один за другим умирают, очевидно сраженные эпидемией26. В 1467 году еще во Флоренции Томмазо написал за- вещание, в котором назвал жену своей единственной наследницей27. В сцене Страшного суда на одном из надгробий, где изображена заломившая руки сидящая женщина, отчетливо видна надпись: «1467 Hie jacet»'. Имел ли этот год, когда они вернулись в Брюгге, ка- кое-то особое значение для обоих заказчиков? Девиз «Pour non failir»", который, насколько мне из- вестно, не всегда входил в герб Танальи, возможно, так- же указывает на что-то подобное, да и сам выбор сю- жета для алтаря заставляет предположить, что это по- жертвование последовало за счастливым избавлением от огромной опасности. Архангел Михаил — ангел- хранитель Анджело — естественно оказывается в цент- ре заказанного им произведения и вновь появляется на внешней стороне створки над головой Катарины, в то время как Мария с Младенцем предстает небесной по- кровительницей ее мужа — вероятно, потому, что ал- тарь был предназначен для одной из мариинских цер- квей во Флоренции (Санта-Мария-Нуова?). Мне не удалось отыскать письма или дневники Тани, которые могли бы связать с жизнью эти сухие факты, и материал, достойный детектива, пока еще лежит перед нами безжизненной грудой документов. Все положен- ные на раскопки усилия извлекли на свет божий лишь межевые камни давно покинутых улиц с полустертыми цифрами. По рассмотрении всех косвенных способов «оживления» реальности в силу, наконец, вступает исто- рический номинализм, ибо даже столь незначительное обстоятельство, как имя этой женщины, позволяет вос- кресить во плоти Катарину Тани. Она вновь вернулась «14б7. Здесь покоится» Qiam). " «Чтобы хватило» (фр.'). в свой рустованный семейный особняк, где скромные домашние добродетели мужественно ведут ежедневную победоносную войну с нуждой, превратностями судь- бы, недугами и несправедливыми поборами. Мадонна Катарина Тани, портрет которой висит сейчас в церкви сурового Севера, смиренно преклоняет колени под ан- гелом Страшного суда напротив своего старого мужа, за которым она последовала во Фландрию. А ведь ког- да-то, восемнадцатилетней девушкой, она была предна- значена другому супругу — Филиппо Строцци, ставше- му впоследствии одним из могущественнейших совре- менников Лоренцо Медичи. В своих письмах28 мать Строцци, мона Алессандра, поведала о предпринятых ею энергичных, но тщетных усилиях склонить Катари- ну к браку с сыном, который в изгнании не мог само- стоятельно сделать свой выбор. В письмах, отмеченных увлекательной, живой интонацией, эта женщина пред- стает перед нами воплощением «домохозяйки» Ренес- санса, какой, собственно, оставалась со своим бессо- знательным и безыскусным героизмом и мать Гракхов, всего лишь неукоснительно выполнявшая насущные обязанности одинокой вдовы. Поскольку девушки на выданье жили тогда совер- шенно замкнуто, единственной возможностью хотя бы одним глазком увидеть дочь семейства оставалась ран- няя церковная служба. В письме от 17 августа 1465 го- да мона Алессандра рассказывает своему сыну Филип- по о подобных смотринах: «Еще хочу тебе рассказать, что воскресным утром я пошла на раннюю службу в храм Святой Рипараты к Avemaria, чтобы посмотреть на дочку Адимари, ко- торая всегда ходит к названной службе, но вместо нее я встретила одну Танальи. Еще не зная, кто это, я села в сторонку и присмотрелась к девушке; она показа- лась мне статной и хорошо сложенной. Она того же роста, что и Катарина29, или еще выше, имеет здоро- вый цвет лица, не малокровна, а в прекрасном здра-вии30. У нее удлиненное лицо и не слишком тонкие, но и отнюдь не крестьянские черты, и, судя по поход- ке и внешнему виду, соней ее тоже не назовешь. Ко- роче говоря, если и все остальное придется нам по душе и ничто не расстроит дела, — это была бы весь- ма достойная партия31. После церкви я пошла за ней и только тут заметила, что она из рода Танальи, так что я смогла узнать о ней побольше. А Адимари я, на- против, так и не встретила, и это кажется важным зна- мением: ведь я пошла туда единственно с этой целью, а она не появилась как обычно, и, в то время как все мои мысли были устремлены на ту, я встречаю на сво- ем пути другую, которая обычно не бывает здесь. Я ду- маю, воистину, Господь усадил ее передо мной, чтобы я увидела ту, что и не думала в тот момент увидеть»32. Ни к одной из своих предполагаемых невесток не выказывала мона Алессандра такой душевной привя- занности, как к этой старшей дочери Франческо Тана- льи33, а ее зять Марко Паренти довольно прочно сдру- жился на данной почве с отцом девушки. Однако сам Филиппо не поддавался на уговоры своей распоряди- тельной матушки, он тянул время, портя тем самым отношения с Танальи, и после 1466 года этот проект уже не обсуждается в их письмах. Сейчас мы знаем почему: в это время рука Катарины Танальи уже при- надлежала Анджело Тани, управляющему влиятельного дома Медичи в Брюгге. Критичные наблюдатели, которые при виде любого «Страшного суда» мысленно взывают к абсолютному превосходству Микеланджело, должно быть, откажут в художественном достоинстве архангелу Михаилу — главной фигуре центральной части изображения. Ибо где Микеланджело творит новый мир пространствен- ных глубин, чтобы разослать по нему чудовищные стаи трубящих демонов, там блестящий панцирь долговязо- го, нескладного архангела отражает скрупулезно точ- ную копию «Страшного суда» с книжной миниатюры. Однако ни пронизывающая все это произведение мелочная, филигранная точность, ни однообразие в типологии образов не дают повода усомниться в той живой, стихийной силе, которая пронизывает искажен- ные лица проклятых и общее композиционное реше- ние этих групп. Даже сквозь оттенок тихой покорности в лицах праведных проглядывают абсолютно индиви- дуальные черты. В группе воскресших можно обнару- жить несколько лиц, не уступающих тончайшим по- ртретам Мемлинга, и, без всяких сомнений, они дейст- вительно достоверны. Мне кажется, я узнал в мужчине, стоящем на коленях на правой чаше весов (ил. 6), со- вершенно конкретного человека, и в его присутствии здесь с исторической точки зрения нет ничего удиви- тельного: это Томмазо Портинари — глава флорентий- ской колонии в Брюгге. История собирательства связывает с именем Порти- нари еще «Страсти Христовы» Мемлинга из Турина: кар- тину, которую, согласно Вазари, Мемлинг написал для Портинари и которая впоследствии перешла из госпи- таля Санта-Мария-Нуова во владение Великого герцога (ил. 9, Ю)34. Эта неоднократно оспоренная гипотеза35 недавно получила подтверждение благодаря двум по- ртретам Мемлинга, обнаруженным во флорентийском частном собрании, которые, без сомнения, представля- ют Томмазо Портинари и его жену (ил. 7, 8)'36. На осно- вании внешнего сходства стало наконец возможно идентифицировать и пары донаторов в собраниях Ту- рина, Парижа и Флоренции (ил. 11, 12). В результате туринские портреты стали в начало, парижские — в се- редину, а флорентийские — в конец этого ряда. Исход- ным пунктом для обоснования датировки вновь стали акты записи гражданского состояния: в 1470 году Том- мазо, тридцати восьми лет, вступил в брак с четырнад- цатилетней Марией Барончелли37. Так как трехчастный ’ Теперь — в Музее Метрополитен, Нью-Йорк. — Прим. ред. алтарь Гуго ван дер Гуса, как я указывал в другом месте38, был, очевидно, выполнен около 1476 года, то простран- ство для наших умозаключений ограничивается четки- ми временными рамками в шесть лет. В трех портретах мадонны Портинари с неумолимой, почти символиче- ской ясностью читаются три последовательные фазы женской жизни. На туринском портрете (ил. 10) Мария, застенчивая, совсем юная, с детским лицом, которому так неуютно под тяжелым островерхим бургундским убором с длин- ным шлейфом, еще не вполне владеет собой. На париж- ском (ил. 8) — она несет свой головной убор уже как непременный знак женского достоинства и, более того, умеет выставить напоказ свое роскошное, отвечающее социальному статусу ожерелье — пятилепестковые цве- ты из крупных драгоценных камней в золотой оправе. С ее полуулыбкой уверенной в себе светской дамы не очень согласуются молитвенно сложенные руки. Тре- тий портрет (ил. 15) демонстрирует апогей роскоши: уже и эннен усеян жемчугом39, однако это растущее бо- гатство больше не вызывает радости в душе самой жен- щины. С опустошенным, смиренным взглядом склоня- ется Мария под защиту св. Маргариты и св. Марии Маг- далины, и приличествующая ей «оправа» лишь внешне связана с мадонной Портинари — как неизбежная уни- форма высокопоставленной благочестивой дамы бур- гундского двора. Худощавая фигура Марии на алтаре в Уффици (ил. 12), увиденная с хладнокровием и сухос- тью Гуго ван дер Гуса, кажется преувеличенно углова- той, однако ее «выхолощенность» была, очевидно, не только результатом неизбежных возрастных измене- ний; между 1470 и 1477 годами она подарила жизнь троим детям: Марии, Антонио, Пигелло, а возможно, и Маргарите40, что не прошло для нее бесследно. Три парных портрета Томмазо выстраиваются в аналогичную последовательность, а четвертый (на ча- ше весов Страшного суда) по времени, вероятно, бли-же всего к парижскому алтарю41. Все эти изображения воспроизводят характерные и сугубо индивидуальные приметы: сведенная к одной линии верхняя губа, плот- но прижатая к короткой и полной нижней, удлинен- ный тонкий нос и маленькие близко посаженные гла- за, смотрящие умным, выжидательным взглядом из-под редких, едва намеченных, сгущающихся лишь у перено- сицы бровей. Хронологически эти изображения мож- но выстроить следующим образом: около 1471 года — туринский портрет (ил. 9), до 1473 года — данциг- ский (ил. 6) и парижский (ил. 7) и около 1476 года — портрет с флорентийского трехчастного алтаря (ил. 11). Даже та резкость, которую Гуго ван дер Гус придал чертам лица Портинари, не дает повода сомневаться в идентичности его модели другим портретам: Ван дер Гус сумел точнее уловить и правдивее передать «дип- ломатически» непроницаемое лицо стареющего муж- чины, тогда как Мемлинг сглаживает остроту оттенком легкой мечтательности (задумчивости). Образ самого Томмазо тоже не исчерпывался молитвенной позой донатора: этот человек вращался в самой сердцевине бушующей реальности, более того, обладал достаточ- ным интеллектуальным потенциалом, чтобы даже в по- ру грандиозных политических и экономических пе- ремен стать сторонником и проводником большого искусства. За внутренне сдержанными чертами его лица дипломата и коммерсанта скрывался безудержный тем- перамент честолюбивого кондотьера, легко сочетав- шего свою благополучную жизнь капиталиста с невер- ной судьбой царственного воителя и должника. Приро- ду Томмазо разглядел со своим безошибочным чутьем уже Пьеро Медичи, который попытался предельно точ- но сформулировать линию коммерческой политики Медичи еще в торговом договоре 1469 года42. Пьеро желал по возможности ограничить кредиты, отпускае- мые лицам княжеского достоинства и их приближен- ным, поскольку риска в них было намного больше,чем пользы; такие кредиты допускались вообще лишь в случаях, когда под угрозу ставилось само благорас- положение властелина. Дом Медичи желал вести свои дела во имя сохранения состояния, кредитоспособ- ности и честного имени, а не ради сомнительного обогащения. Из этих соображений Пьеро потребовал от Томмазо немедленной ликвидации собственных тор- говых кораблей и категорически запретил всякие са- мостоятельные спекуляции с хмелем, обязав лично Томмазо к возмещению любого возможного ущерба от этой деятельности. В том же духе инструктировал Портинари уже в 1471 году Лоренцо Медичи43, при- зывая к особенной осторожности с кредитами титу- лованным особам, чтобы не повторилось то, что про- изошло у Герардо Каниньяни с английским королем44. В 1473 году с потерей галеона наступает череда фи- нансовых неудач45, заставивших наконец Лоренцо в 1480 году решительно порвать с Томмазо46, который вскоре после этого был вынужден уменьшить свои расходы и покинуть величественный дом на Rue des Aiguilles47, купленный и приспособленный Пьеро Ме- дичи под торговое представительство48. Портинари и его семья были избавлены от постыдной нищеты только благодаря тому, что император Максимилиан продолжал выплачивать ему таможенную пошлину от города Гравелинген49. В 1490 году дипломатические способности Томмазо вновь нашли себе применение во флорентийском государстве, по поручению кото- рого он вместе с Кристофано ди Джованни Спини заключил в Лондоне судьбоносный для экономичес- кой истории Англии торговый договор50. Вероятно, около 1497 года Томмазо с женой вернулись во Фло- ренцию, однако, судя по всему, он уже отходит от ком- мерческой деятельности, так как в 1498 году передает управление своими собственными делами сыну Анто- нио, который ведет ожесточенную тяжбу с Медичи по поводу прежних, так и неудовлетворенных претензий51. Имя Томмазо еще раз прозвучало в апреле 1499 года, когда он лично вручает Сальвиати «Riche fleur di lyz» — знаменитую Лилию Бургундии, цветок-реликварий, бо- гато украшенный драгоценными камнями. Эту рели- квию хранили в качестве залога унаследовавшие дело в Брюгге племянники Томмазо — Фолько и Бенедетто Портинари, они и передали ее Салютати для Фреско- бальди за сумму в 9 тысяч дукатов52. Из сыновей Том- мазо — Антонио остался во Флоренции, Франческо — священник, названный в завещании Томмазо 1501 го- да единственным наследником53, затем долгое время жил в Англии54, а Гвидо — инженер-фортификатор, даже поступил на службу к Генриху VIII и женился на англичанке55. В одном из своих поразительных портретов Мем- линг сохранил для нас черты юного представителя семьи Портинари: в портрете молодого человека из Уф- фици (ил. 13), датированном 1487 годом, мне кажется, можно узнать Бенедетто. И хотя имя донатора нигде не обозначено, его выдает покровитель св. Бенедикт, изо- браженный на противоположной стороне диптиха. Поскольку к моменту написания портрета Бенедетто Портинари (род. в 1466 году) был двадцать один год и, кроме того, картина происходит из сокровищницы фламандской алтарной живописи — собрания госпита- ля Санта-Мария-Нуова, основанного семейством Пор- тинари, у нас есть все основания заключить, что этот молодой человек — Бенедетто Портинари. Сложней- шая ситуация, в которую он попал двадцати одного года от роду, наложила на его лицо печать отнюдь не мечта- тельной задумчивости, которую Мемлииг сумел сделать обаятельной без всякого намека на сентиментальность. На оборотной стороне портрета помещена эмбле- ма Бенедетто: дубовый пень с молодыми побегами (?) и девиз: «De Bono in Melius»'. На обороте одного из ‘ «От хорошего к лучшему»  перейти в каталог файлов | Образовательный портал Как узнать результаты егэ Стихи про летний лагерь 3агадки для детей |