К. Г. Юнг Один современный миф. О вещах, наблюдаемых в небе (фрагмент) М., Наука , 1993 Введение Дать точную оценку значимости событий, происходящих в настоящее время задача

Глаз наполовину голубой, наполовину белый.
Это соответствует краскам неба, его чистой голубизне и белизне облаков, лишающих небо его прозрачности. Целостность души, т.е.
Самость, представляет собой сочетание противоположностей. Самость также не существует без
Тени. У нее всегда два аспекта, более светлый и более темный, подобно дохристианскому представлению о боге в
Ветхом завете, который гораздо лучше соответствует опыту религиозного переживания, чем Summun Bonum (Высшее благо — лат.)христианского происхождения, опирающегося на шаткую почву силлогизма (а именно privatio boni) —
Откровение Иоанна Богослова, XIV, 7. Даже очень христианский Якоб Бёме не сумел отказаться от такого представления и ярко выразил его в своих "Сорока вопросах о душе".
Каплеобразная форма НЛО, указывающая на жидкую субстанцию, разновидность "воды", уступает в данном случае место круглой структуре, которая не только смотрит,
но и, согласно старому толкованию, излучает смотрение
(Свет) и даже обжигающий пылающий жар. Кто не помнит о непереносимом сиянии, исходящем от лика Моисея, после того как он видел бога? О "вечном огне, возле которого никто не может пребывать"? И о высказывании Иисуса:
"Близкий мне, близок огню"?
В настоящее время опыт такого рода привлекает не теолога, а врача, в конкретном случае психиатра в качестве подходящего специалиста. Мне неоднократно приходилось консультировать людей, напуганных сновидениями и видениями. Такие случаи они считали симптомами болезни, предвещающими, быть может, даже душевную болезнь, но в действительности бывшими скорее "somnia a Deo missa"
(сновидением, ниспосланным богом), т.е. подлинным и глубоко религиозным переживанием, случайно столкнувшимся с неподготовленным, невежественным и даже предубежденным сознанием. Более того, в настоящее время в этом отношении нет никакого выбора: все необычное может быть только болезненным, ибо последней истиной считается абстрактная середина, а не реальность.
Чувство собственного достоинства вытесняется в пользу ограниченного интеллекта и предубежденного разума.
Поэтому неудивительно, что наша пациентка после своего

приключения с НЛО очнулась в госпитале с обожженным лицом. Именно такую историю и следовало ожидать сегодня.
Второе сновидение отличается от первого тем, что оно четко описывает отсутствующее в последнем внутреннее отношение субъекта к НЛО. НЛО заметило сновидицу и не только направило на нее испытующее око, взгляд которого она понимает и на который отвечает, но и озарило ее магическим
жаром,
представляющим собой синоним внутренного аффективного напряжения. Огонь — это символический эквивалент самого сильного аффекта, возникающего в данном случае абсолютно неожиданно.
Несмотря на свой (оправданный) страх, сновидица устояла перед феноменом, как если бы он, в сущности, был безвредным, а теперь вынуждена убедиться, что он способен излучать опасный жар
— утверждение, неоднократно встречающееся нам в литературе об НЛО, Это впечатление опять‐таки представляет собой проекцию собственной, в таком качестве не сознаваемой эмоции, т.е. увеличившегося до аффекта чувства собственного достоинства, оставшегося, впрочем, неопознанным, В результате, согласно сновидению, изменилось даже лицо
(ожог). Это напоминает об изменении не только облика
Моисея, но и брата Клауса после его ужасного видения бога.
Тем самым намекают на "неизгладимое" переживание, чьи следы видимы и другим, т.е. оно вызывает доказательные изменения во всем облике личности.
Правда, в психологическом отношении такое событие, пока оно не интегрировано сознанием, означает только потенциальное изменение.
Поэтому брат
Клаус почувствовал побуждение к длительным штудиям и медитациям, прежде чем ему удалось признать в ужаснувшем его зрелище видение Святой Троицы и в соответствии с духом эпохи превратить переживание в интегрированное содержание сознания, возложившее на него интеллектуальные и эстетические обязательства. Такая работа еще предстоит нашей сновидице и, быть может, всем тем, кто наблюдает
НЛО, видит их во сне или распространяет слухи о них.

Символ божества совпадает с символом Самости, т.е. с тем, что, с одной стороны, означает опыт психической цельности, с другой — выражает идею божества. Тем самым утверждается не метафизическая индентичность двух сущностей, а лишь эмпирическая идентичность картин, возникших в человеческой психике, что явно следует и из нашего сновидения. Метафизическая предпосылка такой однородности ускользает, как и все трансцендентальное, от человеческого познания.
Мотив изолированного глаза божьего, который в нашем сновидении преподносится бессознательным как толкование феномена
НЛО, подразумевался уже в древнеегипетской мифологии в виде глаза Гора, т.е. глаза сына, исцеляющего полуослепленного Сетом отца Осириса.
Обособленность ока божьего предстает перед нами и в христианской иконологии.
Продукты (коллективного) бессознательного, т.е. картины, обнаруживающие бесспорный мифологический характер, необходимо включить в контекст истории символов, ибо они образуют язык врожденной психики и его структуру, а в отличие от психических склонностей ни в коем случае не является индивидуальным приобретением. Несмотря на свою первоклассную способность сознавать и обучаться, человеческая психика, подобно психике животных, является природным феноменом и основывается на врожденных инстинктах, более или менее определенные формы которых складываются a priori (до опыта — лат.)и тем самым составляют специфическую наследственность вида.
Своеволие, умысел, как и все индивидуальные различия, — позднейшие приобретения, обязанные своим существованием неприкрытой инстинктивности эмансипированного сознания. Там, где речь все же идет об архетипических формах, индивидуалистические способы объяснения заходят в тупик.
Напротив, историко‐
символическое сравнение не только плодотворно по научным критериям, но допускает более глубокое понимание и с точки зрения практики.
Историко‐
символическая "амплифицирующая" разработка дает результат, который прежде всего выглядит как обратный перевод на примитивный язык. Таким он оказался бы и в действительности, будь овладение бессознательным чисто

рациональным, а не целостным делом, т.е. не обладай архетип наряду со своим проявлением в виде формы одновременно и нуминозным качеством, т.е. практически действующим чувством собственного достоинства, последнее может быть бессознательным, поскольку допускает намеренное вытеснение. Однако вытеснение имеет ведущие к неврозу последствия, поскольку, невзирая на имеющийся аффект, просто прокладывает себе, как известно, выход в каком‐то другом, неподходящем месте.
Как наглядно демонстрирует наше сновидение, феномены
НЛО затрагивают бессознательные подосновы, которые исторически всегда выражались в
нуминозных
представлениях. Именно они обеспечивают толкование загадочного события, подчеркивают важность его наличия: важное потому, что речь идет не просто о второстепенных воспоминаниях или установлениях сравнительной психологии, а скорее об актуальных аффективных процессах.
Как никогда ранее, по техническим причинам воздушное пространство и небесные сферы привлекают необычное внимание. Особенно это относится к летчику, поле зрения которого заполнено, с одной стороны, сложной навигационной аппаратурой, с другой — безбрежной пустотой космического пространства.
Его сознание одностронне сконцентрировано на тщательном наблюдении требуемых деталей, но бессознательное заставляет заполнять необозримую пустоту пространства. Однако его дисциплинированность, как и его так называемый common
sense (здравый смысл — англ.),не позволяют ему наблюдать все то, что могло возникать изнутри и восприниматься для компенсации пустоты и одиночества околоземного полета.
Подобная ситуация представляет идеальные условия для спонтанных проявлений психики. Это знает каждый, кто испытал продолжительное одиночество, безмолвие и пустоту океана, гор, пустыни и тайги. Рационализм и упрощение, по существу, следствия пресыщенной потребности во впечатлениях, отличающей городских жителей. Обитатель города ищет искусственных сенсаций, чтобы спастись от своей пошлости, напротив, одиночка не ищет их, они настигают его вопреки желанию.

Из наблюдений за аскетической жизнью отшельников мы знаем, что но желанию или без него, т.е. без участия сознания, на сцену выходят психические компенсаторы биологических нужд анахорета: с одной стороны, позитивно оцениваемые, нуминозные фантастические картины, видения и галлюцинации, с другой — оцениваемые отрицательно. Первые порождает сфера бессознательного, воспринимаемая в качестве духовной, последние, как общеизвестно, — слишком знакомый мир влечений, который будет утолять голод полными блюдами и чашами и прочими пиршествами; сдерживаемому половому вожделению будут предложены обольстительные и сладострастные существа; картины богатства и мирового влияния будут заменять нищету и недостаток достоинства и власти, оживлять непереносимую тишину и одиночество толчеей, шумом и музыкой. Хотя в этом случае легко сказать, что речь идет об образах, вызванных вытесненными желаниями, и тем самым объяснить проекции фантазий, все же таким путем не удается истолковать положительно оцениваемые видения, ибо они соответствуют не вытесненным желанием, а, напротив, полностью осознанным и поэтому неспособным создавать проекции. В виде проекции элемент психики может выступать только тогда, когда его принадлежность к Я остается неизвестной. Поэтому гипотезу о желаниях лучше исключить.
Отшельник стремится к духовному переживанию, и ради этого он вынужден терпеть суетных людей. Само собой понятно, что ущербный мир влечений реагирует посредством нежелательных проекций, впрочем, и духовная сфера отвечает проекциями положительной природы — неожиданным, так сказать, для нашего научного разума образом. Более того, кажется, что духовная сфера не испытывает никакой нужды, а с наивозможным самоотвержением наслаждается молитвой, медитацией и прочими духовными упражнениями. Согласно нашему предположению, ей, стало быть, вовсе нет необходимости компенсировать себя.
Правда, ее односторонность, вынуждающая бедствовать тело, компенсируется с помощью бурных реакций мира влечений. Однако спонтанное появление положительных проекций, т.е. чувственных нуминозных картин, воспринимается как милость и божественное откровение, в таком качестве они

характеризовались с помощью содержания видений.
Последние, видимо, ведут себя психологически так же, как неудовлетворенные влечения, несмотря на тот общеизвестный факт, что святой делает все, чтобы заботиться о своей духовности. Именно это позволяет духовному человеку не бедствовать и уметь обходиться без компенсации.
Если перед лицом этой дилеммы мы придерживаемся оправдавшейся на практике теории компенсации, то обязаны выдвинуть парадоксальное предположение, что духовная ситуация отшельника, несмотря на противоположную видимость, — это ситуация нужды, требующая соответствующей компенсации. Подобно тому как, например, физический голод утоляется, по крайней мере фигурально, видом отличного обеда, так и духовный голод насыщается созерцанием нуминозной картины.
Впрочем, нам не очевидно, что его душа страдает от голода.
Разумеется, анахорет предназначает всю свою жизнь добыванию panis supersubstantialis ("сверхматериального хлеба"), который только и утоляет его голод, но, кроме того, он имеет в своем распоряжении веру, доктрину и Святые
Таинства церкви. В чем же он должен испытывать нужду? Но в действительности и, по правде говоря, он этим не насыщается и его неутоленное вожделение не реализуется.
Очевидно, что ему недостает как раз реального события,
непосредственного опыта духовной реальности, как бы она ни формировалась. Поначалу не важно, предстает ли она перед ним более или менее конкретно или символически.
Разумеется, он ждет не физической осязаемости мирских вещей, а возвышенной неосязаемости духовного видения.
Такой опыт сам по себе является более всего оцениваемой компенсацией неполноты и пустоты традиционных форм.
Фактически ему является несозданный им нуминозный образ, который так же "действителен" (потому что "действует"), как и иллюзии его неутоленных влечений.
Впрочем, из‐за его реальности и спонтанности ему это так же желанно, как нежелательны иллюзии мира чувств. Пока нуминозные элементы пользуются более или менее традиционными формами, нет оснований для беспокойства.
Но, когда они раскрывают свою архаичность посредством необычных и шокирующих качеств, положение дел становится сомнительным и неприятным.
Возникает

сомнение, не являются ли они в концов столь же иллюзорными, как фантомы чувственного мира. Тогда случается так, что первоначально кажущееся божественным откровением позднее проклинается как diabolica fraus, бесовский обман. Критерий различения один‐единственный
— традиция, а не реальность или нереальность, как в случае с реальной или иллюзорной пищей. Видение — это психический феномен, подобный своему нуминозному содержанию. Духу откликается дух, тогда как при посте потребность в пище разрешается галлюцинацией, а не реальным обедом. В первом случае счет оплачивается наличными, в последнем, напротив, необеспеченным чеком.
А поэтому в первом случае решение удовлетворяет, а в последнем оно явно недостаточно.
Однако структура феномена одна и та же. В случае физического голода человеку нужна реальная пища, а в случае духовного голода
— нуминозный элемент, архетипический по своей природе и издавна представлявший собой естественное откровение, ибо христианская символика, подобно любым другим религиозным представлениям, основывается на архетипических образцах, имеющих начало в доисторических временах.
Изначальная целостность символики включает все возможные интересы и инстинкты людей, что как раз защищает нуминозность архетипа.
Поэтому в сравнительном религиоведении вновь и вновь религиозно‐духовные аспекты соединяются с сексуальностью, голодом, влечением к борьбе и власти и т.д. В зависимости от обстоятельств особенно обильный источник религиозной символики образует именно то влечение, которое чаще всего считается свойственным эпохе, а стало быть, больше всего занимает индивида. Есть общества, в которых голод важнее сексуальности, и наоборот. Так, например, наша цивилизация меньше обременяет нас табу на пищу, чем сексуальными ограничениями. В современном обществе секс исполняет роль обиженного божества, сумевшего окольными путями отстоять свои притязания на все допустимые области, даже на область психилогии, где пытается свести дух к сексуальному вытеснению.

Толкование
sub
specie
(с точки зрения
—
лат.)
сексуальности следует отчасти принимать всерьез. Если стремление к духовным целям не настоящий инстинкт, а всего лишь следствие определенного социального развития, то тогда напрашивается и чаще всего привлекает разум объяснение на основе сексуальных принципов. Но если даже придавать стремлению к целостности и к свободе характер настоящего влечения и строить объяснение главным образом на этом принципе, то все же сохраняется факт тесного сопряжения влечения со стремлением к целостности. За исключением религиозного желания, ничто не взывает к сознанию и личности современных людей больше, чем сексуальность. Однако с высокой степенью достоверности можно также утверждать, что и влечение к власти безраздельно завладело человеком. Этот вопрос решается в зависимости от темперамента и субъективных предпосылок. Несомненно только то, что важнейшее из фундаментальных влечений, а именно религиозное влечение к целостности, в современном обыденном сознании играет самую незавидную роль, потому что с исторической точки зрения может освободиться из соединения или смешения с двумя другими только с большими усилиями и при постоянных рецидивах. В то время как последние могут постоянно опираться на свою известную каждому обыденность, первому для своей достоверности необходимо более или менее утонченное сознание, благоразумие, способность рефлексировать, ответственность и некоторые другие добродетели. Из‐за этого оно совершенно не свойственно относительно неразумному, по природе порывистому человеку, поскольку последний, будучи привязан к знакомому ему миру, цепляется за обыденное, броское и поэтому правдоподобное и коллективно признанное, следуя девизу:
"Думать трудно, поэтому пусть судит большинство!" Ему представляется важным облегчением своего существования, когда нечто кажущееся сложным, необычным, трудным для понимания, проблемным удается свести к чему‐то обычному, даже банальному, когда решение кажется удивительно простым и, кроме того, остроумным. В качестве самого первого объяснения у него наготове существующая всегда и везде сексуальность, как и равно знакомое влечение к власти. Сведение к этим двум доминирующим

фундаментальным влечениям доставляет рационалистической и материалистической установке разума, как правило, плохо скрытое удовлетворение, которое не следует недо оценивать, потому что тем самым по видимости легко и основательно упраздняется опасная как для интеллектуалов, так и для морали трудность; к тому же наслало даются чувством, что завершена полезная просветительная работа ради освобождения индивида от излишнего морального и социального напряжения.
Просветителя ждет слава благодетеля человечества. При более тщательном анализе положение дел выглядит совершенно иначе: освобождение от трудной и поначалу кажущейся неразрешимой задачи приводит сексуальность к худшему, т.е. рационалистическому, вытеснению или опустошающему душу цинизму, а влечение к власти — прежде всего к социалистическому идеализму, победившему, впрочем, в половине мира в виде коммунистического государства‐тюрьмы. Тем самым именно то, чего, собственно, намерено достичь стремление к целостности, а именно освобождение индивида, в результате насилия над двумя другими влечениями превращается в свою противоположность. Поставленная задача вместе со своей энергией остается неразрешимой и в почти патологической степени усиливает притязания двух других влечений, издавна препятствовавших более высокому развитию человека. Во всяком случае, оно оказывает характерное для нашего времени невротизирующее воздействие и, по существу, несет основную вину за расщепление индивида и мира вообще.
Разумеется,
перейти в каталог файлов