Классики хореографии_Новерр, Блазис, Адис, Бурнонвиль. Ленинградский государственный хореграфическии техникум

Худ Боке . Венгерский барабан" твовать узкими догмами школы, чтобы следовать голосу природы, придать танцу душу и действенность, необходимую ему, дабы стать увлекательным. Все в танцовщике должно живописать и говорить. Каждый жест, каждая поза, каждое port de bras должны иметь свою особую выразительность. Пусть начинающие танцовщики не смешивают благородную пантомиму, о. которой я говорю, с пошлыми и избитыми приемами, кои занесены были к нам во Францию итальянскими буффонами и нашли в дурном вкусе своего покровителя

Port de bras должны быть также разнообразны, как те чувства, которые может выразить танец. Заученные правила становятся почти лишними, их приходится ежеминутно преступать. А если следовать им, то неизбежно придется противоречить движениям души, кои не могут быть уложены в ограниченное число жестов. \ Чтобы ускорить развитие нашего искусства и приблизить его к правде, надо пожертвовать всеми слишком сложными па все, что будет потеряно в отношении ног, мы выиграем в отношении рук чем проще будут па, тем легче будет присоединить к ним экспрессию игра цию. Чувство изящного бежит трудностей, оно несовместимо сними. Пусть артисты приберегают их для упражнений, но пусть учатся обходиться без них на сцене. Публика не любит этих трудностей, они доставляют довольно сомнительное удовольствие даже тем, кто знает им цену. Я смотрю на многочисленные трудности в музыке и танце, как на жаргон, им совершенно чуждый. Голос искусства должен трогать и находить отклик в нашем сердце. Свойственный ему язык — это язык чувства. Он увлекает всех и понятен всем нациям мира. Но неправильно понимать мои слова так, будто я хочу упразднить все узаконенные движения рук, все трудные и блестящие па, все изящные позы танца. Я требую лишь большего разнообразия движений и выразительности для рук. Я хотел бы, чтобы они говорили с большей силой. Они прекрасно рисуют порыв и сладострастие, но этого недостаточно. Нужно, чтобы они изображали гнев, ревность, досаду, непостоянство, горе, месть, иронию — все страсти человеческие. Пусть в гармонии с игрою глаз и лица они дадут мне понимание чувств человеческой природы. И еще я хочу, чтобы и па были столь же одухотворенны, сколь искусны, чтобы они соответствовали поступкам актера, движениям его души. Я требую, чтобы в сцене оживленной не делали медлительных па, а в трагической — легких. Чтобы в моменты досады умело избегали тех па, кои своим легкомыслием больше подходят для момента непостоянства. Я хотел бы, наконец, чтобы в моменты отчаяния или уныния па совсем не делали. Здесь должно живописать лишь одно лицо, говорить — глаза, руки же должны быть неподвижны. Ив таких сценах танцовщик лишь тогда достигнет совершенства, если совсем не будет танцовать или, если его танец даже не будет иметь подобия танца. Тут балетмейстер должен пустить вход все свое искусство и воображение. Все мои слова, все мои помыслы устремлены лишь ко благу и совершенствованию молодых танцовщиков и балетмейстеров. Пусть взвесят мои мысли, пусть создадут новый. жанр. Они увидят, что все, мною предложенное, может быть практически осуществлено. Что касается позиций, все знают, что их пять утверждают даже, что их десять, подразделенных довольно своеобразно на хорошие и плохие, ложные и истинные. Число ничего не значит и я о нем отнюдь не спорю я просто говорю, что знать эти позиции хорошо, а еще лучше забыть их и что искусство великого танцовщика состоит в том, чтобы приятно уклониться от них. Нов конце концов, все движения, где четко и рельефно вырисовывается тело — прекрасны, и неудачны те, где тело не подобрано и плохо держится на ногах. Многие из тех, что пошлина сцену полагают, будто танцовщику требуются только ноги, актеру — память, а певцу — голос. Исходя из такого ложного представления, одни лишь шезелят ногами, другие упражняют лишь память, третьи только исторгают крики. А нотом после нескольких лет упорного труда удивляются почему их находят отталкивающими Неистовое желание подражать тому, что подражанию не поддается, губит и впредь будет губить бесконечное число танцовщиков и балетмейстеров. Безупречное подражание требует, чтобы нам присущ был тот же вкус, тоже телосложение, тоже разумение, тот же голос, как тому образцу, коему мы хотим подражать. Но, как невозможно найти два существа в точности друг на друга похожих, также трудно найти двух людей, чей талант, жанр и манера во всем тождественны. Я могу сделать из обыкновенного человека танцовщика, лишь бы он был хорошо сложен- Я научу его шевелить руками и ногами, вертеть головой. Я выработаю в нем устойчивость и быстроту, придам ему блеск. Ноя не могу наделить его тем огнем, тем настроением, грацией и экспрессией в выражении чувств — которые являются душой настоящей пантомимы. Природа всегда выше искусства. Лишь она одна может творить чудеса. Многие принимаются за изучение танцев с большим жаром, не усердие их остывает по мере того, как начинают увеличиваться трудности. Они постигают лишь механическую сторону искусства, делают более или менее высокие прыжки, тщатся выполнить автоматически возможно большее количество паи, уподобляясь детям, произносящим много слов без связи и смысла, делают много движений без толку и содержания. Только большая простота, гибкость и мягкость движений дают возможность танцовщику придать танцу образность и экспрессию. Актер должен в равной степени отдаваться и технике паи изучению тех движений, кои необходимы для выражения чувств. Освобожденный от мелочей — он может создать великое. Несомненно, что одышка, появляющаяся в результате трудной работы снижает возможности танцовщика, что антрша и кабриоли искажают характер прекрасного танца. Совершенно невозможно вкладывать в движения душу и экспрессию, делать их естественно, когда все тело потрясается сильными, следующими один за другим толчками, а мысль танцовщика занята лишь тем, как бы уберечься от неожиданностей и падений, на каждом шагу ему угрожающих. Необходимо, чтобы танцовщик делил свое время и труд между духом и телом, чтобы то и другое было предметом его внимания. Но, к сожалению, все силы обычно отдают последнему, первому же во всем отказывают. Голова лишь в редких случаях руководит ногами, атак как местонахождение разума в ней, а не в ногах — танцовщик часто идет по ложному пути. Итак, сударь, надо учиться, чтобы перестать походить на марионеток. Надо поступиться техникой во имя пантомимы. Надо, чтобы танцовщик говорил — выражал свои мысли жестами и игрой лица. Надо, чтобы его движения, действия, даже молчание были значительны, убедительны и созвучны музыке. Пантомиме присущи выразительность, торжественность, красноречие. Язык ее более краток и сжат, чем обычная речь — это стрела, пущенная чувством прямо в сердце л Больше того, каждая страсть имеет, ей одной свойственное, звучание, свои краски и свои нюансы. Яне собираюсь их анализировать. Эта тема так сложна и неуловима, что я предоставляю ее тем, кто искусно сумеет найти выражения, способные определить эти мимолетные оттенки. Слова низкий ивы соки й , быстрый им ед ленный, сильный и слабый дают крайне несовершенные представления. Это не более, как слабые и очень неточные наброски поразительных картин, созданных силой таланта Л екэна, Дюмениль или Клэрон. Эти знаменитые актеры, черпающие в своей душе счастливые возможности правдиво изображать обуревающие их страсти и чувства — сами не могли отдать отчет в них, если-бы мы их об этом попросили.
45

Великолепие интонаций, выразительность, крик естества, исторгающий у зрителя слезы и уносящий его в мир сладостных или жестоких иллюзий — вот что стяжает высшую похвалу мастерству актера. Нужно рассматривать то, что образует безукоризненную интонацию, выговор, соответствующий тому или иному устройству голоса, как инструмент с бесконечным количеством струн. Чисто и правдиво могут звучать эти струны лишь тогда, когда их настроит чувство на все тона и лады, способные выразить многообразные оттенки страстей. Но как-бы удачно небыли расположены эти струны — они будут издавать лишь фальшивые звуки и диссонансы, если их заставит говорить только одно мастерство. Это вовсе не метафора, это наблюдение над устройством органа, издающего различные голосовые звуки. Мне, несомненно, скажут, что применительно к актеру пантомимы это сравнение неудачно, ибо он должен говорить без голоса. Я отвечу, что его жести многообразная игра лица — та же речь. Добавлю ко всем этим изобразительным средствам пантомимы еще одно — выразительную музыку. Музыка это голос пантомимы — она дарит ее всеми нужными оттенками. Танцовщик, интересующийся лишь техникой своего искусства тратит гораздо меньше трудов и исканий, чем тот, кто в комбинированное движение руки ног хочет вложить истинное вдохновение. Пора рассказать о препятствии, встретившемся намоем пути. Оно является предметом моего отчаяния, как будет предметом отчаяния для всех творцов, способных задуматься над достижимыми недостижимым в области своего искусства. Пантомима может выразить лишь настоящий момент. Прошедшее и будущее не могут быть переданы жестом. Балетмейстер, стремящийся преодолеть эти препятствия, приходит к абсурду жесты начинают терять всякое значение, от нагромождения их рябит в глазах и они утомляют мозги зрение. Колеблемый между истиной и ложью, убаюканный, так сказать, пристрастием и заблуждением, и утомленный множеством противоречий, я впал в глубокий сон. Возбужденное мое воображение перенесло меня в Италию. Мне казалось, что я в Риме, что я спускаюсь в подземные своды, где почиют останки людей, завоевавших своими талантами преклонение народа, восторженно любившего искусство- Эти печальные памятники были освещены слабым лучем солнца, проникавшим сквозь узкую щель. Я смиренно вызвал тени Пилада, Бафилла, Иласа — тех прославленных мимов, что во времена Августа пленяли умы и сердца и ставших, благодаря своему несравненному таланту, кумиром знати и божеством толпы. Эти тени явились мне. Я смиренно поклонился ими стал заклинать их открыть мне тайну своего волшебного искусства. Я спросил их — имеет ли их танец что-либо общее с нашим танцем. Делали ли они когда-нибудь entrechat six и entrechat huit, кабриоли и пируэты в семь оборотов, выдумка окончательно вскружившая легкомысленные головы парижан, видящих в этом глааноа достижение танца. Тени пожали плечами и расхохотались. Я нашел, что тени не менее развязны, чем живые люди. Их фамильярность ободрила меня и я попросил их поведать мне, каковы те удачные средства, кои дают им возможность мимически передавать настоящее и будущее. Тени, все красноречие которых заключалось в разнообразной игре руки пальцев, что-то ответили мне на своем языке. Я ничего не понял, лишь отметил тривиальность и бессодержательность их жестов. Лишь одна тень, одетая римлянином, вывела меня из затруднения. Это была тень Росция — знаменитого комедианта. — Я удовлетворю твое любопытство, о смертный, — сказал он мне — мимы былине танцовщиками, а жестикулято- рами. Все римляне отлично их понимали, потому что существовало много школ, где обучали искусству сальтации, которое есть ничто иное,
46

J
Д Гравюра Джона Бойдель Сцена из балета Медея Из «Lettres sur la danse>. Noverre Paris 1927